В.Г.Черкасов-Георгиевский. Книга «Генерал П.Н.Врангель». Часть десятая - финальная (1924 -- 1928). "БОЖЕ, СПАСИ АРМИЮ!" Статьи / Белое Дело Послано Admin 11 Июл, 2011 г. - 12:12 ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ>>> [1] (Это и следующие подписанные вручную фото -- из коллекции альбомов проживающей в Брюсселе графини М.Н.Апраксиной, дочери последнего личного секретаря генерала барона П.Н.Врангеля – Н.М.Котляревского, предоставленных Марией Николаевной В.Г.Черкасову-Георгиевскому для написании этой книги) ГЛАВЫ ДЕСЯТОЙ ЧАСТИ: Работа над мемуарами. - Генералы фон Лампе и Кутепов. - Переезд в Брюссель. - История издания "Записок". - Главнокомандующий и ОГПУ. - Неожиданная смерть. Еще в декабре 1921 г. в Константинополе генерал барон П. Н. фон Врангель начал писать воспоминания о своей жизни с ноября 1916 по ноябрь 1920 года, которые были закончены в декабре 1923 г. в Сремских Карловцах. К этому времени генерал Деникин уже опубликовал две книги его будущего пятитомника "Очерков Русской Смуты", постоянно выходили мемуарные выпуски очевидцев Гражданской войны в "Архиве русской революции", издаваемом членом ЦК кадетской партии И. В. Гессеном. Последний вождь Белого Юга также проанализировал минувшее, в частности, отстаивая свою позицию в конфликтах с Деникиным и другими оппонентами из белого генералитета. В 1925 г. семья Врангеля, в которой в 1922 г. родился младший сын Алексей, переехала в Брюссель, а Петр Николаевич с матерью, баронессой Марией Дмитриевной остался в Сремских Карловцах, где среди прочих дел зимой 1926 г. он приступил к редактированию своих воспоминаний и подготовке их к изданию. В ноябре 1926 г. Главнокомандующий переехал в Брюссель. Оттуда Врангель крайне конспиративно искал связи и средства на создание организации, которая могла бы плодотворно заниматься разведкой и контрразведкой против СССР, надежно огражденная от агентуры ОГПУ и Разведуправления РККА, отчего так страдало ровсовское "ведомство" генерала Кутепова. Сын барона Алексей Петрович Врангель описывает: "Когда великий князь Николай стал главнокомандующий армии в эмиграции, и его советники и ближайшее окружение установили полный контроль над остатками средств, на которые существовал Воинский Союз, Врангеля вынудили ликвидировать его штаб. Николай предложил выплачивать Врангелю из этих средств пенсию, от чего тот отказался, не желая получать содержание из взносов участников Союза… Теща Врангеля на деньги, вырученные от продажи виллы в Австрии, приобретенной еще до войны ее мужем, купила в Бельгии небольшой дом. Туда и перебрались в 1926 г. супруги Врангель с двухлетним сыном, старой няней, поваром, а также ординарцем с женой". Для того чтобы знать, кому мы обязаны сохранностью мемуаров генерала П. Н. Врангеля и их первому самоотверженному изданию, расскажем об еще одном выдающемся врангелевце, генерале Алексее Александровиче фон Лампе (1885 - 1967). А. А. фон Лампе родился 18 июля 1885 г. в местечке Вержболово (Литва) в семье жандармского полковника. Дворянский род его происходил из Гамбурга; прадед со стороны отца приехал в Россию в эпоху наполеоновских войн и поступил на службу в русскую армию. С 1895 по 1902 год Алексей учился в 1-м кадетском корпусе в Петербурге, по окончании которого поступил в Николаевское военное инженерное училище. В выпуске 1904 г. его произвели в офицеры и отправили на русско-японскую войну, где фон Лампе воевал в 6-м саперном батальоне, был ранен и контужен. С 1907 г. фон Лампе служил в Лейб-Гвардии Семеновском полку. В 1910 г. поступил в Императорскую Николаевскую военную академию, по окончании ее был приписан к Генеральному штабу. На Первой мировой войне он воевал штаб-офицером для поручений при штабе 18-го армейского корпуса. В начале 1918 г. фон Лампе, находившийся в Харькове, наотрез отказался от предложения большевиков пойти на службу в Красную армию. После занятия города немецкими войсками он участвовал в создании и деятельности подпольной организации, которая вербовала офицеров в Добровольческую армию и отправляла их на Дон. После занятия белыми Екатеринодара фон Лампе с семьей перебрался туда и находился при штабе А. И. Деникина. Потом он редактировал здесь газету "Россия", позже переименованную в "Великую Россию". С мая 1919 г. полковник фон Лампе служил начальником оперативного отдела штаба Кавказской армии в Царицыне, в конце сентября -- старший адъютант штаба командующего войсками Киевской области генерала А. М. Драгомирова. С января 1920 г. фон Лампе прикомандировали к штабу командующего войсками Новороссийской области генерала Н. Н. Шиллинга, и в феврале он выехал в Константинополь для налаживания снабжения войск, расположенных в Новороссии и Крыму. С апреля как представитель Главнокомандующего ВСЮР фон Лампе занимался в Турции делами беженцев, размещенных союзниками на Принцевых островах. В мае 1920 г. фон Лампе был направлен генералом П. Н. Врангелем для работы в военных представительствах в Данию и Германию. В конце декабря 1920 г. Врангель командировал фон Лампе своим военным представителем в Венгрию, чтобы добиться разрешения ее властей на размещение в стране частей Русской Армии, но переговоры не удались из-за позиции главы правительства Хорти. Летом 1922 г. фон Лампе был назначен Главнокомандующим также его представителем в Берлине. По 1924 год Алексей Александрович, произведенный в генерал-майоры, являлся главой двух представительств, постоянно проживая в Берлине и выезжая в Будапешт дважды в год. Генерал фон Лампе желал объединения военной эмиграции под флагом "умеренного монархизма" врангелевского толка. Когда между "николаевцами" и "кирилловцами" пошла открытая борьба за влияние, фон Лампе противодействовал попыткам лидеров "николаевцев" из "Высшего монархического совета" сместить Врангеля и подчинить всю эмиграцию "диктаторству" Великого князя Николая Николаевича. А. А. фон Лампе был назначен Врангелем начальником 2-го отдела РОВС, имевшего свою штаб-квартиру в Берлине. Фон Лампе твердо поддерживал фон Врангеля, особенно когда разразился конфликт между бароном и его заместителем генералом А. П. Кутеповым. Александр Павлович едва ли не без ведома главкома, по сути дела, создал внутри РОВС свою организацию, занимавшуюся разведывательно-диверсионной деятельностью на территории СССР. При этом Кутепов обвинял Врангеля в "бездействии": в уклонении от активной борьбы против большевиков. Это был некий исторический "рикошет" в том смысле, что когда-то Врангель также упрекал в бездействии Деникина, "уклонявшегося" от совместной с Колчаком борьбы с красными. Взглянем на плоды "врангелевско-кутеповского" разномыслия с "изнанки" Александра Павловича. В 1926 году в многоходовой партии ОГПУ даже знаменитый общественный деятель Шульгин оказался пешкой. Через трестовцев он "проник" в СССР, "подпольно" посетив Киев, Москву, Ленинград. Вернулся и с восхищением "всемогущим" "Трестом" описал свое путешествие в книге "Три столицы". Но ОГПУ недооценил умственные способности некоторых белоэмигрантов, видимо, расслабившись наивным Шульгиным. Генерал Деникин сразу учуял подвох, о чем мы знаем из его рукописей: "Кутепов знакомил меня в общих чертах с ходом своей работы. По особому доверию он не остерегался называть и фамилии, но я останавливал его -- в этом деле такая откровенность недопустима. И хотя я сам ограничивал свою осведомленность, тем не менее, из рассказов Александра Павловича я начал выносить все более и более беспокойное чувство. И однажды я сказал ему прямо: "Нет у меня веры. На провокацию похоже". На это Кутепов ответил: "Но ведь я ничем не рискую. Я "им" не говорю ничего, слушаю только, что говорят "они". Впоследствии оказалось, что это не совсем так... Риск был немалый -- головами активных исполнителей... Окончательно открыли мне глаза на большевистскую провокацию два обстоятельства: книга Шульгина "Три столицы" и эпизод с генералом Монкевицем (завербованным ОГПУ и тайно отправленным в СССР. -- В. Ч.-Г.). Кутепов, зная мои квартирные затруднения, посоветовал мне переснять квартиру Монкевица в Фонтенбло, где семья Кутепова проводила лето. Пока шла переписка, квартира оказалась уже несвободной. Приехав в Фонтенбло, я снял другой дом. Вскоре встретились с генералом Монкевицем, который жил там с дочкой. Всё -- платье их, домашний обиход, довольствие -- свидетельствовало о большой бедности... Через несколько дней приходят к нам крайне взволнованные дети генерала Монкевица, дочь и сын, которого я до сих пор не встречал. Они дают мне прочесть записку отца, который пишет, что кончает жизнь самоубийством, запутавшись в денежных делах. А чтобы не обременять семью расходами на похороны, кончает с собой так, что его труп не найдут. Тогда были только огорчения и жалость. Сомнения появились потом... Дочь Монкевица просила разрешения перенести к нам его секретные дела по кутеповской организации (она знала, что я в курсе этого дела), так как новой хозяйке, к которой они только недавно переехали, денег еще не заплачено, и она может арестовать вещи. Да и полиция, узнав о самоубийстве, наверное, вмешается. Я согласился. В несколько очередей принесли 5 или 6 чемоданов и свалили в нашей столовой. Жена понесла на почту мою телеграмму Кутепову о происшествии и с просьбой немедленно приехать и "взять свои вещи". Только через два дня приехал полковник Зайцев и в два или три приема увез бумаги. Я через него вторично пригласил Кутепова к себе для беседы. Дело в том, что, желая припрятать от возможного обыска французской полиции хотя бы наиболее важное, мы с женой целые сутки перебирали бумаги. Кроме общей текущей и не очень интересной переписки, в делах находилась и вся переписка с "Трестом" -- тайным якобы сообществом в России, возглавляемом Якушевым (имел три псевдонима), работавшим с Кутеповым. Просмотрев это, я пришел в полный ужас, до того ясна была, в глаза била большевистская провокация. Письма "оттуда" были полны несдержанной лести по отношению к Кутепову: "Вы, и только Вы спасете Россию, только Ваше имя пользуется у нас популярностью, которая растет и ширится и т.д. Про великого князя Николая Николаевича "Трест" говорил сдержанно, даже свысока; про генерала Врангеля -- иронически. Описывали, как росло неимоверное число их соучастников, ширилась деятельность "Треста"; в каком-то неназванном пункте состоялся будто тайный съезд членов в несколько сот человек, на котором Кутепов был единогласно избран не то почетным членом, не то почетным председателем... Повторно просили денег и, паче всего, осведомления. К сожалению, веря в истинный антибольшевизм "Треста", Кутепов посылал ему периодически осведомления об эмигрантских делах, организациях и их взаимоотношениях довольно подробно и откровенно... Обнаружился, между прочим, один факт частного характера, свидетельствующий о безграничном доверии Кутепова к "Тресту", но весьма прискорбный для нас". Это Деникин имел в виду такую же "подпольную" историю со своим тестем. Отец его жены, В. И. Чиж, был в Советской России и неприметно работал в Крыму на железной дороге. Деникины хотели перевезти одинокого пожилого человека во Францию, Антон Иванович попросил Кутепова узнать через трестовцев, возможно ли это, и во что обойдется. Конечно, он уточнил, чтобы Кутепов и не заикался о родстве старика со столь одиозным в СССР Деникиным. Так вот, среди бумаг из монкевицких чемоданов Антон Иванович нашел письмо Кутепова к "Тресту", которое гласило: "Деникин просит навести справки, сколько будет стоить вывезти его тестя из Ялты"! Старик Чиж, как уже позже Деникины узнали, умер в России, не попав в лапы ОГПУ. Встретившись же с Александром Павловичем после переправки через помощника Кутепова по конспиративной работе полковника Зайцева секретных чемоданов, Антон Иванович первым делом возмутился насчет истории с тестем: "Когда Кутепов пришел ко мне в Фонтенбло и я горько пенял ему по этому поводу, он ответил: -- Я писал очень надежному человеку. Поколебать его веру в свою организацию было, по-видимому, невозможно, но на основании шульгинской книги и прочитанной мной переписки с "Трестом" я сказал ему уже не предположительно, а категорически: всё сплошная провокация! Кутепов был смущен, но не сдавался. Он уверял меня, что у него есть "линии" и "окна", не связанные между собой и даже не знающие друг друга, и с той линией, по которой водили Шульгина, он уже все порвал". В апреле 1927 года доказалась правота Деникина и ряда других видных белоэмигрантов на этот счет. Главный сотрудник Якушева в "Тресте" Оперпут, известный также Стауницем, Касаткиным и под другими псевдонимами, бежал из России в Финляндию и разоблачил "Трест" как капкан ОГПУ. Но и это было очередной операцией чекистов в их сложной партии. "Раскаяние" Оперпута спланировали, чтобы дискредитировать уже "засвеченный" "Трест", показав таким образом и недоумком Кутепова, клюнувшего на приманку, чтобы угробить его авторитет, а значит, веру террористов РОВСа в своего командира. Печально, что неискушенный, привыкший драться на фронтах в открытую генерал Кутепов поддался и каявшемуся Оперпуту, дал ему в пару своего офицера. Они отправились в Москву на теракт, где кутеповец погиб, а Оперпут исчез, хотя о смерти обоих трезвонила советская печать. Кутепов разозлился, он, как и утверждал Деникину, действительно имел "окна" и "линии" в СССР, не связанные с "Трестом". Начальник боевого отдела РОВСа бросил свою группу в атаку: В. А. Ларионов, С. В. Соловьев, Д. Мономахов. Первый их взрыв прогремел в Центральном ленинградском клубе коммунистов на Мойке -- 26 раненых! Следующий грохнул в Москве -- бомба по Лубянке, в кабинеты самого ОГПУ. Однако недолго оставалось до проигрыша и доблестному, но не хитроумному генералу Кутепову в этой гепеушной партии, когда похитят и убьют самого Александра Павловича. (Продолжение на следующих стр.) + + + В первые же годы эмиграции у фон Лампе родилась идея публикации собрания документов и воспоминаний лидеров Белого движения. Он рассчитывал выпустить сборник документов "Белый Архив", использовав при этом часть архива Врангеля, которую ему, как начальнику 2-го отдела РОВС, удалось получить на хранение из рук Главнокомандующего. Множество материалов Алексей Александрович собрал сам: комплекты газет "Россия" и "Великая Россия"; коллекции газетных вырезок из русскоязычной эмигрантской и немецкой прессы, систематизированные по различным тематическим разделам; служебная переписка, армейские сводки, брошюры эмигрантских издательств и т.п. Так как средств на издание даже небольшого сборника к 1924 -- 1925 гг. у РОВСа и самого Врангеля уже не было, фон Лампе обратился с просьбой о помощи к состоятельным и авторитетным эмигрантам, сочувствовавшим Белому движению. С 1926 г., с трудом получая от доброхотов минимально необходимые средства на каждый следующий выпуск, фон Лампе начал издание серии сборников "Белое Дело. Летопись Белой борьбы", в которой всего опубликовал 7 сборников. В V и VI выпусках-томах (Берлин, 1928 -- 1929 гг.) вышли в свет мемуары П. Н. Врангеля под заголовком: "Записки (ноябрь 1916 г. -- ноябрь 1920 г."). Это было совсем другое, истинно Белое Дело, нежели "Архив русской революции" кадета Гессена, печатавшего, например, и бывшего управделами Временного правительства В. Д. Набокова, и февралиста генерала Лукомского. "Летопись" генерала фон Лампе выходила с подлинно звучным и внушительным подзаголовком: "Материалы, собранные и разработанные бароном П. Н. Врангелем, герцогом Г. Н. Лейхтенбергским и светлейшим князем А. П. Ливеном под редакцией А. А. фон Лампе". В феврале 1928 г. генерал Врангель вызвал фон Лампе из Берлина в Брюссель для окончательной редакции своих мемуаров и утвердил простейшее название --"Записки". При этом Петр Николаевич сократил текст на восьмую часть его первоначального объема! Как жаль, но то было связано с углублением душевной, духовной жизни его превосходительства, с православными усилиями этого незаурядного человека обрести смирение, о чем рассказал генерал Шатилов: "В последние годы жизни Врангеля его привычки и отношение к людям изменились. Он избегал больших компаний, предпочитая проводить время в беседах с близкими людьми; темы разговоров неизменно были связаны с его службой. Быт его теперь был скромен и лишен привычной ему с детства роскоши, о чем он нисколько не сожалел. Острые, порой безжалостные суждения о людях смягчились. Сам человек разносторонних дарований, от других он требовал только тех качеств, которые были необходимы для выполнения работы, личные симпатии и характер значения не имели. В последний год жизни он стал спокойно относиться к своим недругам. Энергичный и жизнерадостный, как обычно, он уже жил, казалось, в другом мире". Следующая переписка, письменные свидетельства повествует о последнем важнейшем деле генерала Врангеля, его соображениях и душевных движениях на этот счет. ИЗ ПИСЬМА ГЕНЕРАЛА А. А. ФОН ЛАМПЕ ГЕНЕРАЛУ П. Н. ВРАНГЕЛЮ "9 августа 1926 г., Берлин <…> Почему Вы остановились на заглавии "Воспоминания"? С точки зрения читателя и витрины, это очень тяжелое заглавие! Даже такое, как, например, "Ноябрь 1916 г. -- ноябрь 1920 г.", опять-таки с подзаголовком "Воспоминания", - привлекло бы читателя более. Это, конечно, мое личное мнение… <…>" ИЗ ДНЕВНИКА ГЕНЕРАЛА А. А. ФОН ЛАМПЕ "1 октября 1927 г. <…> Его [П. Н. Врангеля, с которым фон Лампе, приехав в Париж, встретился 1 октября 1927 г. на вокзале Сен-Лазар. -- Здесь и далее в квадратных скобках замечания публикатора документов. -- В. Ч.-Г.] настроение на этот раз показалось мне мало энергичным, не в пример всегдашним нашим встречам -- пассивным <…> от многих дел и дрязг <…> он в стороне не только на словах, но и в душе <…> Это не тот ПН, каким я привык его видеть! Н. Н. Чебышев и П. Н. Шатилов спорили со мною и говорили, что я ошибаюсь в оценке ПН--ча. Дай Бог, чтобы правы были они. Я боюсь влияния Ольги Михайловны, которая год тому назад уже говорила мне, что Петру Николаевичу надо начинать жить для себя…! (То есть, для своей души, для Бога. -- В. Ч.-Г.) <…> У ПН нет выходов на тех, кто мог бы дать деньги на "Белое дело" <…>" ИЗ ПИСЬМА ГЕНЕРАЛА П. Н. ВРАНГЕЛЯ ГЕНЕРАЛУ А. А. ФОН ЛАМПЕ "17 декабря 1927 г., Брюссель <…> Приветствую Вашу мысль посвятить 5 книгу полностью Крыму <…> <…> Есть и другая возможность -- выпустить пятым сборником "Белого дела" мои воспоминания. Конечно, с точки зрения выгодности для меня лично такой способ издания, быть может, и менее благоприятный, но, с одной стороны, от русского издания в настоящих условиях я вообще едва ли какую-либо материальную выгоду получу, с другой -- приобретение "Белым делом" моих воспоминаний должно привлечь внимание к этому изданию и, быть может, облегчить дальнейшее его субсидирование. <…>" ИЗ ДНЕВНИКА ГЕНЕРАЛА А. А. ФОН ЛАМПЕ "15 - 16 - 17 февраля 1928 г. <…> Но центр тяжести моего пребывания в Брюсселе -- это вопрос об издании записок ПНВ… Оказывается, это и была причина моего вызова. ПН в этом случае, несколько под влиянием К-го [Котляревского] считает, что, если не выпустить записки теперь, то их идейно растащат -- часть уже опубликована Шатиловым в моей 4-й книге [В IV сборник "Белого Дела" вошла статья П. Н. Шатилова: Памятная записка о Крымской эвакуации".], часть есть в присланной мне статье Климовича, часть войдет в подготовляемую статью сенатора Глинки и т. далее. Поэтому я с места занялся чтением записок и отмечанием того, что, по-моему, надо было переделать. Надо сказать, что записки написаны довольно сухо, в особенности часть вторая -- Крым. Что касается до выпадов против Деникина, то они сильно смягчены, и даже знаменитое письмо [Письмо П.Н. Врангеля, написанное в феврале 1920 г. и адресованное А. И. Деникину, которое содержало резкую критику политики и стратегии последнего, было широко известно на Юге России и в эмиграции благодаря распространившимся копиям.] не приведено целиком и перед ним есть замечание о том, что оно во многом носило следы раздражения и личный характер. Это мне весьма понравилось. Не знаю, будет ли большой интерес к этим запискам, но согласен с тем, что издавать их надо теперь или никогда… Я поставил перед ПН дилеммы, что воспоминания пишут бывшие люди, что он выставит себя под удары критики и обвинения в тенденциозности и замалчивании того или иного, и убежденно высказался, что эти вопросы решить может он один. Между прочим, сильно ЗА печатание мать ПН, но она рассуждает так, что, мол, надо отвечать на обвинения… Много описаний военных операций также не делает книгу легкой для чтения… Словом, "но" не мало, но я высказал готовность выпустить мою пятую книгу в увеличенном объеме и передать ее всецело запискам ПН, если они мне достанут денег, несмотря на то, что от гонорара ПН уже отказался. ПН хочет взять заимообразно в остатках от ссудной казны [Ценности Петербургской ссудной казны, вывезенные из Крыма в ноябре 1920 г., были распроданы, и вырученные суммы пошли на содержание войск и беженцев.], с тем чтобы пополнить из выручки. Я не преминул указать на гадательность большого тиража, оценивая его при нормальном для "Белого дела" 300-экземплярном тираже в 500 книг для записок. ПН думает о 1 000! Но, конечно, он прав. После того, как отказался "Медный всадник", на русском языке больше печатать негде и "Белое дело" как журнал, несколько скрывая физиономию автора и принося ему этим вред, в то же время все-таки даст возможность появления записок в свет! Интересных фотографий мало -- большинство вырезки из "Донской волны" и технически они настолько плохи, что помещать их не стоит. Относительно массы портретов "вождей" -- я отговорил помещать их -- это мало любопытно. Я начал читать и нашел кроме мест, нуждающихся в переделке, прямые ошибки: армия Юденича отошла в Латвию, а не в Эстонию, начальник штаба Шиллинга Чернов, а не Чернавин. Поместили и мое посольство к Деникину, которое лично для меня связано с такими почти трагическими воспоминаниями… и тут я настоял на прибавке "фон", которой не было <…> Хочу отметить, что ПН неоднократно говорил, что кроме строевых начальников т о л ь к о [Разрядка фон Лампе.] я один понял его материальное положение и пришел ему на помощь, остальные все время требуют денег <…> Об этом его взгляде говорил мне и Кусонский. <…> Вероятно, публика думает, что мы с ПНВ готовим мобилизацию, а не… мемуары. <…> Должен еще отметить и готовность ПН вычеркивать положительно все -- временами уже я его удерживал от этого… Но карт-бланш он мне все же дать не согласился… <…>" ИЗ ДНЕВНИКА ГЕНЕРАЛА А. А. ФОН ЛАМПЕ "20 февраля 1928 г. <…> ПНВ вычеркнул из своих записок все лишнее о Государе… И это правильно, так как он не был к нему так близок, чтобы иметь правильное суждение. <…>" ИЗ ПИСЬМА ГЕНЕРАЛА П. Н. ВРАНГЕЛЯ ГЕНЕРАЛУ А. А. ФОН ЛАМПЕ "13 марта, Брюссель <…> Я закончил последнее редактирование переданных Вам моих записок. В дополнение к тем исправлениям и дополнениям, которые я передал Вам в Ваш последний приезд в Брюссель, прилагаю ряд исправлений и сокращений. По внесении указанных дополнений, исправлений и сокращений в подлинник не откажите меня уведомить. <…>" + + + В марте 1928 г. П. Н. Врангель заболел гриппом. Состояние его неожиданно стало резко ухудшаться, и 11 апреля врачи диагностировали у генерала непонятно как возникший скоротечный туберкулез левого легкого. Надежды на выздоровление почти не было, и Петр Николаевич отдал распоряжения на случай смерти. Одним из них было и то, дабы после издания "Записок" в 5-м и 6-м томах летописи "Белое Дело" оригинальный полный текст воспоминаний сжечь, что и соблюдут 31 октября 1928 г. ПИСЬМО СЕКРЕТАРЯ ГЕНЕРАЛА П. Н. ВРАНГЕЛЯ М. Н. КОТЛЯРЕВСКОГО ГЕНЕРАЛУ А. А. ФОН ЛАМПЕ "11 апреля 1928 г., Брюссель Дорогой Алексей Александрович! Ужасное горе! Сегодня выявилось, что у П. Н. туберкулезный процесс левого легкого в очень сильной активной форме. Анализ мокрот показал наличие большого количества туберкулезных палочек. Температура очень высокая. Если Господь смилуется, то, как только температура немного понизится, увезем в горы. Всего доброго. Ваш Н. Котляревский". ПИСЬМО М. Н. КОТЛЯРЕВСКОГО ГЕНЕРАЛУ А. А. ФОН ЛАМПЕ "Брюссель, 16 апреля 1928 г., 11 ч. утра… За вчерашний день произошло очень большое ухудшение. Температура дает огромные колебания с 39 на 36,2 и обратно 39. Вчера были явления характера мозгового. Врачи считают положение чрезвычайно опасным и считают, что благоприятный исход болезни будет чудом. Какое страшное, ужасное горе! Ваш Н. Котляревский". ИЗ ПИСЬМА ГЕНЕРАЛА А. А. ФОН ЛАМПЕ НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ "28 апреля 1928 г. <…> Очень я хочу уйти! Это не падение духа, это сознание неизбежности обреченности дела, которому отдано так много <…> Всегда нехорошо, когда дело или интерес жизни сосредоточен в одном человеке, а тут это именно было так и очень ярко так! У меня сейчас громадная задача характера морального обязательства. Петр Николаевич в феврале вызывал меня очень настойчиво в Брюссель и, когда я приехал из Парижа на пару дней, то, несмотря на все мои отговорки, засел со мной за корректирование своих записок, законченных еще в 1923 году! Прокорректировав, он отдал их в безвозмездное пользование "Белому делу" и в самой категорической форме настаивал на том, чтобы я н е м е д л е н н о взял их с собой в Берлин… Как я не отговаривался, предпочитая, чтобы их послали по почте, он настоял на своем и просил прислать ему сведения о провозе через границу, не доезжая до Берлина. Все это было закончено 1-го марта, а через две недели он слег, чтобы больше не вставать… <…> Как будто он понимал где-то внутри, что ему надо с этим делом с п е ш и т ь… Много он вычеркнул полемики, и в том числе и с Деникиным… Убрал он примерно 1/8 всего объема записок… Не знаю, удастся ли мне осуществить их печатание". ИЗ ПИСЬМА ГЕНЕРАЛА А. А. ФОН ЛАМПЕ ГЕНЕРАЛУ П. А. КУСОНСКОМУ "21 мая 1928 г. <…> В Брюсселе я говорил Петру Николаевичу то, что записки сухи и что продажа пойдет вяло. Он, почти соглашаясь, нервно настаивал на их печатании. Я не мог ему отказать. Я добился того, что они были названы просто "Записки" -- это лишает их претенциозности. <…>" ИЗ ПИСЬМА ГЕНЕРАЛА А. А. ФОН ЛАМПЕ НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ "24 июля 1928 г., Берлин <…> С записками П. Н. Врангеля, исполняя его предсмертную просьбу, я буквально кинулся в воду, издавая две книги… Они стоят 11 000 марок. Пять я достал, пять должаю под будущий тираж (а если он не оправдает надежд?), а одной мне и посейчас не хватает! Что стоило бы тому же Юсупову помочь, благо он был в дружбе с П. Н. Врангелем, ведь это только 6 000 франков… И как я выплыву -- не знаю. Знаю только одно, что первый том я издал…, издам и второй. <…>" ИЗ ПИСЬМА БАРОНЕССЫ М. Д. ВРАНГЕЛЬ ГЕНЕРАЛУ А. А. ФОН ЛАМПЕ "19 августа 1928 г. <…> Во-первых, по поводу того, как писались эти "Записки". Изменения в них, как они сделаны, мне достоверно известно. Последний год [1926 г.], когда уехала семья в Бельгию, я тогда оставалась с сыном одна, и вот в долгие зимние вечера он просил меня читать их ему вслух, чтобы он мог бы в виде слушателя обратить на многое внимание в них. Самые главные изменения были сделаны им именно тогда, <…> в Вашем экземпляре измененные страницы вырезаны. Я спросила его относительно дат [Дат написания], не изменит ли он? Он определенно ответил мне: я хочу, чтобы знали, что они написаны до Деникинских записок, а не то, чтобы я оправдывался как бы на его обвинения. Я знаю, что он взял слово с Ник. Мих. [Н. М. Котляревского], что по напечатанию не только черновик, но и Ваш экземпляр самим Ник. Мих. должен быть уничтожен, настолько он не хотел, чтобы до рукописи касались, и я очень надеюсь, что Н. М. волю покойного исполнит. Да и на что нужен черновик -- это его интимное, раз он так его сберегал. Многое было им в нем написано в пылу возмущения, он смягчился и, слава Богу, ничего исторического не пропало. Это его душевное и только. Я строчка за строчкой знаю, что он вычеркивал. <…> 2-е. Вы указываете [В предисловии к "Запискам"], где хранится 2-й экз. или, вернее, черновик, с теми исправлениями, которые он именно не хотел, чтобы видели интересующиеся ими. Он многое смягчил в свои исправления, он или густо зачеркивал, или вырезал, и во всяком случае был бы определенно против, чтобы их расшифровывали. По счастью, несмотря даже на предисловие Ваше, оно будет сокрыто ото всех. Он мне сказал, что будет уничтожен. Но сколько породит толков его исчезновение, не будем же мы рассказывать, что он просил уничтожить. <…>" ИЗ ПИСЬМА ГЕНЕРАЛА А. А. ФОН ЛАМПЕ БАРОНЕССЕ М. Д. ВРАНГЕЛЬ "21 августа 1928 г., Берлин <…> Что касается до второго экземпляра, то Н. М. писал мне о выраженной Петром Николаевичем воле уничтожить и второй экземпляр, и манускрипт, находящийся у меня. Воле Петра Николаевича, конечно, надо покориться, и я в е р н у манускрипт, как меня о том просил Котляревский, но будь я на месте Н. М. -- я в свое время протестовал бы против такого решения Петра Николаевича -- он недооценивал с в о е г о исторического значения -- е г о манускрипты обязательно должны были бы храниться в е г о архиве, в подлиннике. Когда будут и з у ч а т ь его записки, то будет важно установить, что он сам вычеркнул... Котляревский писал мне, что о б а манускрипта будут уничтожены, но что ч а с т ь вычеркнутого, т о ч н о указанная Петром Николаевичем, будет сохранена. Поэтому я в своем предисловии и употребил [В предисловии.] выражения: "существовал второй (экземпляр)", "экземпляр этот хранился в личном…", -- так как это соответствует действительности, а писать о предположенном уничтожении я не хотел". ИЗ ДНЕВНИКА ГЕНЕРАЛА А. А. ФОН ЛАМПЕ "20 августа -- 12 сентября, Берлин Пропуск в дневнике по своим размерам почти небывалый… Идет оживленная работа по окончанию шестой книги и это одна из причин, почему я не брался за дневник. Сейчас книга закончена, печатается и на этой неделе должна выйти из печати. Исполняется задача, возложенная на меня заветом покойного Петра Николаевича. Выполнил ее как мог… Не могу не отметить, что решительно все, кто получил книгу, благодарил меня и высказывался о ней в самой лестной форме. Одна только Ольга Михайловна Врангель, которой я послал и м е н н ы е экземпляры, не только ей, но и всем четырем детям, н и ч е г о мне не ответила. Если к этому добавить, что я не получил также ответа и на мою просьбу, направленную через Котляревского, о том, чтобы мне дали на память о ПН хоть что-нибудь, то можно задуматься… Не понимаю, в чем дело!!" ИЗ ПИСЬМА ГЕНЕРАЛА А. А. ФОН ЛАМПЕ ГЕНЕРАЛУ А. П. АРХАНГЕЛЬСКОМУ "16 сентября 1928 г. <…> На днях выйдет книга VI… <…> Должен Вам честно сказать, что, заканчивая дело по изданию "Записок" главнокомандующего, я чувствую громадное моральное удовлетворение. Конечно, нужно было бы сделать лучше, но далеко не все доступно. Во всяком случае, дело сделано и записки вышли в свет!! Завет Петра Николаевича исполнен! Но какие с... все состоятельные эмигранты -- в с е в один голос говорили мне о ценности записок и н и о д и н не пришел на помощь материально! <…>" ИЗ ДНЕВНИКА А. А. ФОН ЛАМПЕ 1, 2 октября 1928 г., Берлин В ответ от старой баронессы Врангель, которой послал вторую книгу "Записок" ПНВ и предупредил о "сюрпризе", заключавшемся в издании мною рисунка речи к войскам в Севастополе… получил ответ, что она не поняла, в чем "сюрприз", но тут же пишет об исключительной безвкусице и бездарности этого рисунка… Вот так обрадовал мамашеньку!!" ПИСЬМО БАРОНЕССЫ О. М. ВРАНГЕЛЬ ГЕНЕРАЛУ А. А. ФОН ЛАМПЕ "[Ранее 14 октября 1928 г.] Дорогой Алексей Александрович. От лица детей и своего сердечно благодарю за пять именных экземпляров. От души благодарю Вас также за Ваше письмо. Я не могу Вам сказать, как горячо я тронута Вашим любовным отношением к изданию "Записок", потому что действительно чувствуется Ваша любовь. Издано прекрасно <…> Ольга Врангель". ПРОТОКОЛ О СОЖЖЕНИИ ДВУХ ПОЛНЫХ МАШИНОПИСНЫХ ЭКЗЕМПЛЯРОВ "ЗАПИСОК" ГЕНЕРАЛА П. Н. ВРАНГЕЛЯ "Протокол Генерал барон Петр Николаевич Врангель отдал предсмертное распоряжение сжечь оба экземпляра подлинника его "Записок (Ноябрь 1916 г. - ноябрь 1920 г.)", напечатанных на пишущей машинке, после того, как эти "Записки" появятся в печати в "Белом деле", за исключением лишь одного экземпляра Главы четвертой Части первой "Записок" -- "Крамола на Кубани", где имеются разговоры по прямому проводу между генералом бароном Врангелем, генералом Покровским, генералом Науменко, полковником Колтышевым и телеграммы, не напечатанные, согласно распоряжению генерала барона Врангеля, в "Белом деле" с целью сокращения размера "Записок". В виду того, что "Записки" без каких бы то ни было изменений и сокращений подлинника уже изданы -- напечатаны в пятом и шестом сборниках "Белого дела", -- сего 31 октября 1928 года оба экземпляра подлинника "Записок" нами сожжены, за исключением: I. Одного экземпляра подлинника Главы четвертой Части первой "Крамола на Кубани". II. Нижеследующих страниц одного из экземпляров подлинника, кои издатель "Белого дела" генерал Алексей Александрович фон Лампе сохранил для архива "Белого дела": Части I-ой: 1) первых двух заглавных страниц 1-ой части; 2) главы 1-ой "Смута и развал армии" - одной последней страницы - 145-ой; 3) главы 2-ой "Освобождение Северного Кавказа" - одной последней страницы - 106-ой; 4) главы 3-ей "На Москву" - одной последней страницы - 106-ой; 5) главы 4-ой "Крамола на Кубани" - одной последней страницы - 80-ой (66-ой); 6) главы 5-ой "Развал" - двух последних страниц - 135 и 136-ой. Части II-ой - "Последняя пядь родной земли": П) главы 4-ой "Перед наступлением" - одной последней страницы - 190-ой (181-ой); Р) главы 5-ой "Вперед" - одной последней страницы - 37-ой; П) главы 6-ой "В Северной Таврии" - одной последней страницы - 119-ой, А) главы 7-ой "На Кубань" - одной последней страницы - 109-ой; В) главы 8-ой "Все на Врангеля" - одной последней страницы - 63-ей; Г) главы 9-ой "За Днепром" - одной последней страницы - 52 (50); А) главы 10-ой "Последняя ставка" - двух страниц - 24-ой и 32-ой. Баронесса Врангель Николай Котляревский А. Архангельский 31 октября 1928 года Брюссель Протокол сей составлен в четырех экземплярах, которые передаются на хранение баронессе Ольге Михайловне Врангель, генералу Алексею Петровичу Архангельскому, Николаю Михайловичу Котляревскому и генералу Алексею Александровичу фон Лампе". Что ж, по этой переписке и свидетельствам, документам есть возможность всецело убедиться, что Белый барон Петр Николаевич Врангель явился несомненно ПОСЛЕДНИМ РЫЦАРЕМ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ. Он последним российским джентльменом ХХ века сделал то, на что не пошел в своих "Очерках Русской Смуты" уязвленный давним противостоянием с Врангелем сын бывшего крестьянина и швеи Деникин, на что никогда не решаются второстепенные политические и общественные деятели, не говоря уже о мелких во всех отношениях мемуаристах. Его сиятельство барон фон Врангель уничтожил все, что неосторожно, без православно заповеданной любви к ближним вылетело из-под его пера. На такое когда-то оказался способен лишь единственный великий русский писатель Н. В. Гоголь, уничтоживший по таким же причинам плоды своей гордыни, какие "вылетели" в его втором томе "Мертвых душ". Поэтому генерал П. Н. Врангель не только великий военачальник, а и великая человеческая личность. В своей книге "Генерал Деникин" я, сравнивая мемуары Антона Ивановича и Петра Николаевича, в духе редакторской придирчивости фон Лампе так же отмечал, что: "Генерал Врангель… "засушил" изложение… Аристократический полководец Врангель "изваял" "Записки", еще раз гордо блеснув на прощание своей баронской "шведской сталью". Теперь, подробнее изучив этот вопрос, я не вполне так думаю. Не в "гордости", гордыне было дело. "Блеснул" Петр Николаевич всем нам на память и "шведским" рыцарством, и русской Христовостью. Удаляя наиболее "переживательную" восьмую часть текста о Государе и Деникине, "засушил" Врангель, очевидно, и сознательно, чтобы потомкам больше остались не эмоции, а сущность вещей, граненая генеральской чеканностью. + + + Мать Петра Николаевича баронесса М. Д. Врангель, присутствовавшая у смертного одра сына, писала: "Тридцать восемь суток сплошного мученичества!.. Его силы пожирала 40-градусная температура... Он метался, отдавал приказания, порывался вставать. Призывал секретаря, делал распоряжения до мельчайших подробностей". Весьма странна была такая смерть полного сил 49-летнего генерала. На следующий день после ее парижские газеты писали: "Циркулируют упорные слухи о том, что генерал Врангель был отравлен". Упоминали якобы Петр Николаевич "еще недавно говорил одному из своих друзей, что ему следовало бы предпринять крайние меры предосторожности в отношении своего питания, так как он опасается отравления". Диагноз же состояния умирающего Врангеля в устах его давнего соратника по антибольшевистской борьбе, профессора медицины И. П. Алексинского, трижды приезжавшего из Парижа, чтобы осмотреть больного, звучал так: "Была какая-то тяжелая инфекция (грипп?), пробудившая скрытый туберкулез в верхушке левого легкого". В то же время семья Врангелей, особенно после похищений и убийств генералов Кутепова и Миллера агентурой ОГПУ, стала убежденной, что "интенсивный туберкулез" у Петра Николаевича был искусственно вызван, явился результатом отравления чекистами. Об этом в 1991-- 1992 годах рассказывали в российской прессе двое старших из четверых тогда живых детей барона -- Елена Петровна фон Врангель-Мейндорф и Петр Петрович фон Врангель. Им вторят младшие. Алексей Петрович фон Врангель в своей книге "Доверие воспоминаний" отмечает: "Не менее пятидесяти газет от Бельгии до Аргентины расценили ее (внезапную болезнь. -- В. Ч.-Г.), и не без оснований, как отравление. То, что вначале приняли за простуду, оказалось странной болезнью со скачущей температурой". Наталия Петровна Врангель-Базилевская летом 2002 г. утверждала: "Подозрения на убийство начались, когда украли Кутепова, занявшего место отца в Русском Воинском Союзе, затем -- Миллера, который Кутепова заменил. То есть одного за другим уничтожали, но первым был мой отец. Кутепова и Миллера уже охраняли, и то они (ОГПУ -- В. Ч.-Г.) умудрились… А у отца моего не было охраны, потому что думали, его никто не будет трогать". Что же с этой точки зрения произошло? У Петра Николаевича был денщик, вестовой Яков Юдихин, который никогда ни словом не упоминал о каком-либо своем брате. И вдруг в их брюссельском доме появляется этот "брат" и представляется матросом с советского торгового судна, прибывшего в Антверпен. Приехал, мол, оттуда на денек в Брюссель проведать брата Яшу, который это подтвердил. Прожил гость в доме генерала сутки, больше отсутствуя где-то без Яши Юдихина. Уехал, а на следующий день П. Н. Врангель смертельно заболел. Сначала у барона была высокая температура, ее очень трудно было сбить, и думали, что это осложнение после недавнего гриппа. Лишь через полторы недели консилиум врачей вдруг обнаружил во врангелевском организме огромное количество туберкулезных палочек. После убийств с применением яда по линии КГБ диссидентов за рубежом в период после Второй мировой войны; публикации журналистских материалов о спецлаборатории, разрабатывавшей "алхимию" таких расправ в недрах московской Лубянки; наконец, после откровений типа воспоминаний генерал-лейтенанта НКВД П. А. Судоплатова ("Спецоперации.Лубянка и Кремль. 1930 -- 1950 годы". М., "Олма-Пресс", 1998), трудившегося головорезом в среде антисоветской эмиграции, вполне очевиден возможный способ "ликвидации" Главнокомандующего белой Русской Армии. "Брат" Якова Юдихина мог подсыпать в еду генерала туберкулин, вызвавший у Врангеля бурное развитие туберкулезного процесса -- той самой хорошо известной на Руси скоротечной чахотки, что сжигает больного за считанные дни. Зачем чекистам это могло понадобиться? После провозглашения Верховным Главнокомандующим Великого князя Николая Николаевича положение генерала Врангеля стало неопределенным. Николай Николаевич и его окружение, подстрекаемое советской агентурой, не хотели, чтобы Врангель и его армия заняли достойное место в будущей России, старались прекратить финансировать войско, пытались политически изолировать Белого барона, затрудняли его связи с воинскими организациями. Не желая в открытую компрометировать "символ старой русской армии" Великого князя Николая Николаевича, Врангель вынужден был пойти на подготовку самостоятельного крайне конспиративного дела, независимого от каких-либо ранее существовавших организаций. С конца 1925 -- начала 1926 годов в жизни Главнокомандующего начинает играть особую роль круг глубоко доверенных его людей: генерал-от-кавалерии П. Н. Шатилов, видный общественный деятель А. И. Гучков, генерал-майор А. А. фон Лампе, крупный философ И. А. Ильин. Этой группой скрытно налаживаются контакты с политическими, финансовыми, государственными деятелями Германии, Англии, США. Единомышленниками Врангеля предпринимаются меры для создания в Советской России организации, не имевшей никаких связей с предшествовавшими или существующими разведывательными учреждениями у белой эмиграции. Редакцию альманаха "Белое Дело" во главе с начальником 2-го отдела РОВСа генералом фон Лампе предполагалось сделать легальным прикрытием этой секретнейшей организации. Советские спецслужбы безуспешно пытались вовлечь генерала Врангеля в 1923 --1925 годах в свою провокационную деятельность. В частности, это пробовал чекистский "Трест" Федорова-Якушева, сумевший полностью дезинформировать разворачивающего работу боевиков в России генерала Кутепова. В конце концов, ОГПУ оставило в покое искусно изобразившего "нейтралитет" Врангеля в виду его очевидной "изоляции", "отхода от дел". Однако скандальное разоблачение гепеушной игры с Кутеповым, которого, как оказалось, несколько лет контролировали с Лубянки, критическое состояние здоровья Верховного главкома Николая Николаевича и другие обстоятельства со второй половины 1927 года вновь выдвинули Врангеля потенциальным лидером антибольшевистской борьбы. Видимо, чекисты что-то узнали и о секретной "личной" организации Петра Николаевича. В этом цейтноте, когда не имелось времени на внедрение в окружение генерала надежного "крота", проще всего было физически убрать Врангеля. Ведь Белый барон не уставал повторять: -- Мы вынесли Россию на своих знаменах. Об этом же говорит и определенный расклад сил и ситуаций в тогдашней сети советской агентуры во Франции. Будущего агента ИНО ОГПУ командира Корниловского полка генерала Скоблина, женатого на певице Плевицкой, чекисты начали "пасти" задолго до 1930 года, когда их обоих завербовали. В 1920-х годах оплачивалась пока не сама их работа, а согласие на сотрудничество. Так, в начале 1923 года в период берлинских концертов Плевицкой у нее появился богатый попечитель, якобы психиатр из окружения самого З. Фрейда Макс Эйтингон. Он оплачивает счета Плевицкой, издает ее книгу, щедро отваливает в долг супругу "курского соловья" Скоблину. Макс этот был родным братом известнейшего советского чекиста Леонида Эйтингона, шпионившего под видом сбытчика советской пушнины в Лондоне и Берлине. Генерал Врангель, получая информацию через свои каналы, начал Скоблина подозревать, и в 1923 году отрешил его от командования корниловцами. В 1926 году Скоблин ищет встречи с Врангелем, но тот его не принимает. Таким образом, возможная грандиозная агентурная карьера белого генерала, главы ударников-корниловцев Скоблина заканчивается, не успев толком начаться. Но на Лубянке известно о том, что генерал Кутепов, бывший в 1921 году посаженным отцом на свадьбе Скоблина и Плевицкой, продолжает благоволить Скоблину, несмотря на врангелевский остракизм. Вот тогда в ОГПУ вполне мог родиться план, позволяющей убрать так и так вновь становящегося опасным Врангеля и вернуть Скоблина в руководство белоэмигрантским движением. По этой версии дальше и следуют ходы на незримой шахматной доске: Врангель при "помощи" "брата" Юдихина "неожиданно" умирает, на его место Председателя РОВСа, как и должно быть просчитано заранее, встает генерал Кутепов, очень удобный для дальнейшего кукловождения сотрудниками ОГПУ. Потом -- в полном смысле не только на скоблинской свадьбе "посаженный отец" -- Кутепов немедленно ходатайствует перед единственным теперь Главнокомандующим Русской Армии Великим князем Николаем Николаевичем о восстановлении генерала Скоблина во главе Объединения Корниловского ударного полка. Все это внешне именно так и произойдет потом в 1929 году! Как бы то ни было на самом деле, а в итоге агент Скоблин, получивший в ОГПУ кличку "Фермер", а Плевицкая -- "Фермерша", потом с женой талантливо участвовал в самых громких парижских похищениях: в 1930 году -- генерала Кутепова, в 1937 году -- его преемника на посту председателя РОВСа генерала Миллера. О, да, изложенное мной на этот счет -- лишь версии. Но они могут "ожить" после публикации ряда документов из архива КГБ -- ФСБ Российской Федерации. Генерал Врангель в кругу друзей во время встречи в замке Зеон. Сидят (слева направо): Елена Георгиевна Трибинская (урожденная герцогиня Лейхтенбергская), барон Петр Николаевич Врангель (1878–1928), Аркадий Константинович Трибинский. Стоят: герцогиня Ольга Николаевна Лейхтенбергская, Николай Михайлович Котляревский (секретарь ген. Врангеля), Наталья Николаевна Ильина, Сергей Алексеевич Соколов-Кречетов (директор издательства «Медный Всадник»), Иван Александрович Ильин, Алексей Александрович фон Лампе (1885–1967). 2 июля 1926 года + + + В последний -- 1928 -- год своей жизни генерал Врангель провозглашал: "Белая борьба -- это честное возмущение русского человека против наглого насилия над всем для него святым: Верой, Родиной, вековыми устоями государства, семьи. Белая борьба -- это доказательство, что для сотен тысяч русских людей честь дороже жизни, смерть лучше рабства. Белая борьба -- это обретение цели жизни для тех, кто, потеряв Родину, семью, достояние, не утратил веры в Россию. Белая борьба -- это воспитание десятков тысяч юношей -- сынов будущей России -- в сознании долга перед Родиной. Белая борьба -- это спасение Европы от красного ига, искупление предательства Брест-Литовска. Не вычеркнуть из русской истории темных страниц настоящей смуты. Не вычеркнуть и светлых -- Белой борьбы". На десятилетие кончины Белого барона ближайший соратник генерала Врангеля, выдающийся мыслитель Русского Зарубежья И. А. Ильин сказал: "Чем же он был для нас? Неисчерпаемым источником веры, силы и уважения к самим себе… Что мы осязали в нем, что видели? Законченное совестное благородство. Мужественную, неистощимую волю. Дальнозоркую, утонченную интуицию… И Россия никогда не забудет ни его имени, ни его доблести, ни его идеи". Вот слова генерала А. А. фон Лампе на 25-летие кончины Петра Николаевича уже в 1953 году: "Русская эмиграция никогда не была "счастливой", да и сам факт пребывания в изгнании исключает всякий вопрос о счастье. Но у белой русской эмиграции при жизни генерала Врангеля был ее Д р у г, ее Г е р о й. В генерале Врангеле сама Б е л а я И д е я нашла свое воплощение, он как бы олицетворял ее". Господи, сколь "просто" по молодости было в 1914 году ротмистру Его Императорского Величества Лейб-Гвардии Конного полка Петру Врангелю вести свой эскадрон на германскую картечь в его "Георгиевской" атаке… Но и 20 апреля 1928 года, за пять дней до неминуемой, неслучайной теперь смерти генерал Ее Величества Белой Гвардии Петр Николаевич фон Врангель с той же неколебимостью диктовал своему секретарю Н. М. Котляревскому, дочь которого графиня М. Н. Апраксина рассказывала мне об этом подробно. Белый барон диктовал свой последний приказ, который потом будет разослан на места в изложении и за подписью генерал-лейтенанта А. П. Архангельского. Посвятил его Петр Николаевич отстаиванию идейных заветов. Это вызвала переписка между генералом А. И. Деникиным и собеседником под обозначением "Красный Офицер", публиковавшаяся в эмигрантской газете "Возрождение", где Деникин с некой "патриотической" позиции оправдывал службу военспецов в Красной Армии. "Приказ 86 Брюссель В печати в последнее время появилась переписка между Красным Офицером и генералом Деникиным и ряд статей, вызванных этой перепиской. Главнокомандующий относится самым несочувственным образом к опубликованию этой переписки. Прекрасно понимая, что значительная часть офицеров, находящихся в Советской России, не имела возможности, по тем или иным причинам, принять участие в "белой борьбе", Главнокомандующий не считает возможным бросить им за это упрек и отдает должное их страданиям под игом большевистской власти. Но вместе с тем Генерал Врангель находит, что сношения с представителями Армии, верно служащей власти, поработившей нашу Родину и удушающей Русский Народ, недопустимо и напоминает "братание" на фронте, которое наблюдалось в ужасные дни 1917 года. Опубликование упомянутой переписки вредно еще и потому, что в конечном результате она может посеять в умах сомнение в значении и смысле "белой борьбы". Главнокомандующий считает, что "белая борьба" -- это единственная светлая страница на мрачном фоне Российской смуты, страница, которой участники "белой борьбы" по праву могут гордиться и признания морального значения коей обязаны требовать от всех. Значение "белой борьбы", сохранившей честь Национальной России, никогда не умрет. Что касается вопроса о том, кому в будущей России будет принадлежать первое место, то Генерал Врангель находит даже поднимать его недостойным. Вопрос этот у участников "белой борьбы" никогда не возникал, и когда офицеры, не исключая и старых генералов, шли в бой с поработителями Родины с винтовкой в руках рядовыми бойцами, никто из них не думал о том, какие места они займут в будущем -- их одушевляла, как одушевляет и ныне, одна мысль -- об освобождении России. Не может быть места для этого вопроса и после падения большевиков. Когда падет ненавистная власть, поработившая ныне нашу Родину, и воскреснет Национальная Россия, то для каждого будет величайшим счастьем отдать Ей все свои силы, как бы ни был скромен предоставленный каждому удел. К этому бескорыстному служению Родине мы, по мнению Главнокомандующего, и должны теперь все готовиться". После прощальной исповеди и причастия Святых Тайн генерал Врангель сказал его духовнику протоиерею отцу Василию Виноградову: -- Я готов служить в освобожденной России хотя бы простым солдатом. Умирая 25 апреля 1928 года в девятом часу утра, Петр Николаевич произнес: -- Я слышу благовест… Боже, спаси Армию. + + + Узнав о кончине Главнокомандующего, один офицер Русской Армии написал в своей предсмертной записке: "Для меня его смерть означает конец всего, надежды вернуться в Россию больше нет". Потом он застрелился. Осенью 1929 года из временного захоронения в Бельгии на кладбище в Юккль-Кальвет останки П. Н. Врангеля, как он завещал, были перевезены и захоронены 6 октября под сводами выстроенного белыми бойцами православного храма во имя Святой Троицы в Белграде, где стояли 156 знамен Русской Армии Главнокомандующего генерала Врангеля. Хранится прах Белого барона там и поныне. Когда натовские летчики бомбили Белград в 1990-х годах, их бомбы и ракеты рушили многое окрест этой церкви, но ни одна не "посмела" тронуть ее внутренних покоев. Младший сын Петра Николаевича А. П. Врангель в "Доверии воспоминаний" рассказывает: "Югославский король Александр, получивший образование в России, большой поклонник Врангеля, приказал устроить государственные похороны… Тогда был создан фонд, большую часть средств в который пожертвовали военнослужащие Русской армии и русская эмиграция. Казаки, добывавшие уголь во Франции и валившие лес в горных долинах Болгарии, посылали заработанные тяжким трудом деньги. Вот письмо, написанное на клочке бумаге, посланное из заброшенной деревни в Арденнах: "Я, донской казак, посылаю 5 франков на похороны моего главнокомандующего генерала Врангеля". 28 сентября 1929 г. гроб с телом генерала Врангеля был отправлен из Брюсселя в специальном вагоне "Восточным экспрессом"… Бывшие военнослужащие Русской армии съехались со всего света. Некоторые были в старых мундирах, другие -- в форме, сшитой специально для этого случая… Поезд на белградском вокзале встречали министр обороны Югославии генерал Хаджич и старшие офицеры Русской армии. Они вынесли гроб и положили его на лафет, установленный на привокзальной площади. Два самолета югославской армии, пилотируемые русскими летчиками, кружили над площадью и разбрасывали цветы. Процессия направилась по улицам Белграда к русской церкви. Впереди шел мальчик с крестом, за ним -- унтер-офицер с российским флагом, рядом -- офицеры, несшие награды Врангеля; затем -- венки, первый, от короля Александра, несли югославские солдаты. В знак уважения к Русской армии ее представители шли впереди югославских военных. Лошадь Врангеля вели два Георгиевских кавалера -- казачий урядник и гвардейский унтер-офицер. За гробом шла семья Врангеля, за ней -- члены югославского правительства и дипломаты стран, правительства которых сочли своим долгом отдать дань уважения памяти Врангеля, среди них -- американский министр Принс с женой. В похоронах приняли участие 363 различные делегации, возложено было более двухсот венков, среди них и букетик засохших цветов, тайком переправленный из России. Когда казаки опускали гроб в могилу, воздух дрожал от оружейного и артиллерийского салюта. Митрополит Антоний (Первоиерарх Русской Православной Церкви Заграницей. -- В. Ч.-Г) сказал об этой церемонии: "Похоронами, которые пышностью превзошли даже погребение Царственных особ, Господь увенчал его славный путь, воздав ему то, чего лишен он был в земной жизни. Его уделом были не триумфы, а тяжкий труд и разочарования, зато его похороны из проводов в последний путь превратились в победный марш". 31 декабря 2002 года, когда я писал эти завершающие страницы о жизни и смерти Белого барона, из Брюсселя по электронной почте мне вдруг пришли стихи от члена РПЦЗ(В), о котором я знаю только, что он мой ровесник, как и я православный монархист, зовут его тоже Владимир, а родом из старинной русской фамилии. Ни о чем более точном, святом и в моей биографии, как образы присланных стихов литератора и мыслителя Русского Зарубежья, воевавшего офицером на фронтах Первой мировой войны и в Белой армии Ю. П. Миролюбова (1892 -- 1970), я не могу мечтать для завершения этой книги: Пишу расстрелянною кровью, болею жалостью за всех, за тех, кого люблю любовью, прощающей и смертный грех! За тех, кому не видеть света, кому в траве худой лежать, кому приснилась на рассвете благословляющая мать! Уходят души белым роем, летят в лазурь, в страну без слез. Поклон немеркнущим героям! Да примет в руки их Христос! Мы, пережившие, узнаем когда-то все их имена, и над горящим нынче краем взойдут пшеницей семена! КОНЕЦ КНИГИ Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ   https://apologetika.eu/ URL этой статьи:   https://apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=2044 Ссылки в этой статье   [1] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=877&mode=thread&order=0&thold=0