В.Г.Черкасов-Георгиевский. Книга «Генерал П.Н.Врангель». Часть шестая (1919 -- 1920) "БИТВА ЗА ЦАРИЦЫН" Статьи / Белое Дело Послано Admin 09 Июл, 2011 г. - 11:28 |
ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ>>> [1]  ГЛАВЫ ШЕСТОЙ ЧАСТИ: Разногласия с Главкомом Деникиным. - Освобождение Терека. - Тяжелая болезнь. - Взятие Царицына. - Контрнаступление красных на город. - Крах взаимоотношений с генералом Деникиным. - Отставка. - Пост Главнокомандующего ВСЮР В январе 1919 года штаб командующего Кавказской Добровольческой армией генерала барона П.Н.Врангеля находился в Минеральных Водах. Здесь прибывший из Екатеринодара Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России (ВСЮР) генерал А. И. Деникин провел совещание с ним и генералами Юзефовичем, Романовским, Драгомировым, Ляховым, ознакомив их с общим положением на фронте и своими дальнейшими планами. Антон Иванович собирался перебросить части врангелевской армии после очищения ею от красных Северного Кавказа в Донбасс, занятый группой добровольческих войск генерала Май-Маевского. Потом Деникин подразумевал, прикрывшись по линии реки Маныч заслоном, главными силами развивать наступление на Харьков. Генерал Врангель стал горячо возражать: -- Я предлагаю освобождающиеся части моей армии перебрасывать в район станции Торговой! Это необходимо для того, чтобы по сосредоточении там армии действовать вдоль линии Царицынской железной дороги -- на соединение с сибирскими армиями адмирала Колчака. Их победоносное продвижение на Москву задерживается угрозой со стороны красных левому флангу сибирских войск. Начальник штаба Врангеля генерал Юзефович поддержал эту заветную идею Петра Николаевича, что для победы общего Белого Дела, скорейшего разгрома красных надо соединиться с наступающими из Сибири войсками Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака. Начальник же штаба Деникина генерал Романовский стал, понятно, на точку зрения Антона Ивановича, который считал себя ничем не хуже "сухопутного адмирала", чтобы самому взять большевистскую Москву. Потому Романовский доказывал необходимость, прежде всего обеспечить жизненно необходимый ВСЮР Каменноугольный бассейн на Дону. Он указывал, что харьковское направление как кратчайшее к главному объекту действий -- Москве, должно почитаться самым главным. Несмотря на возражения Врангеля и Юзефовича, генерал Деникин оставил в силе свое решение перебросить освободившиеся части Кавказской Добровольческой армии на Донецкий фронт. В связи с явно обозначившимся на этом совещании противоречии по наиважнейшему стратегическому вопросу: идти на соединение с Колчаком или самим наступать на Москву? -- генерал Врангель и в мемуарах уже не церемонился с оценкой личности Антона Ивановича, комментируя ее так именно после описания январской встречи в Минводах: "По мере того, как я присматривался к генералу Деникину, облик его все более для меня выяснялся. Один из наиболее выдающихся наших генералов, недюжинных способностей, обладавший обширными военными знаниями и большим боевым опытом, он в течение Великой войны заслуженно выдвинулся среди военачальников. Во главе своей "Железной дивизии" он имел ряд блестящих дел. Впоследствии в роли начальника штаба Верховного Главнокомандующего, в начале смуты, он честно и мужественно пытался остановить развал в армии, сплотить вокруг Верховного Главнокомандующего все русское офицерство. Всем памятна была блестящая прощальная речь его, обращенная к офицерскому союзу в Могилеве. Он отлично владел словом, речь его была сильна и образна. В то же время, говоря с войсками, он не умел овладевать сердцами людей. Самим внешним обликом своим, мало красочным, обыденным, он напоминал среднего обывателя. У него не было всего того, что действует на толпу, зажигает сердца и овладевает душами. Пройдя суровую жизненную школу, пробившись сквозь армейскую толщу исключительно благодаря знаниям и труду, он выработал свой собственный и определенный взгляд на условия и явления жизни, твердо и определенно этого взгляда держался, исключая все то, что, казалось ему, находится вне этих непререкаемых для него истин. Сын армейского офицера, сам большую часть своей службы проведший в армии, он, оказавшись на ее верхах, сохранил многие характерные черты своей среды -- провинциальной, мелкобуржуазной, с либеральным оттенком. От этой среды оставалось у него бессознательное предубежденное отношение к "аристократии", "двору", "гвардии", болезненно развитая щепетильность, невольное стремление оградить свое достоинство от призрачных посягательств. Судьба неожиданно свалила на плечи его огромную, чуждую ему государственную работу, бросила его в самый водоворот политических страстей и интриг. В этой чуждой ему работе он видимо терялся, боясь ошибиться, не доверял никому и в то же время не находил в самом себе достаточных сил твердой и уверенной рукой вести по бурному политическому морю государственный корабль". Освобождение Терека этой зимой шло полным ходом. Врангель после известия о занятии передовыми частями его армии Кизляра поехал туда поблагодарить полки, разглядывая из окна вагона рядом тракт с вытоптанным снегом, усеянный брошенными орудиями, повозками, походными кухнями, лазаретными линейками, трупами людей и лошадей. На 65 верст от Моздока до станиц Наурской, Мекенской и Калиновской этот путь был сплошь забит оставленной артиллерией и обозами вперемешку с мертвецами. По обочинам огромные толпы пленных тянулись на запад в изодранных шинелях, босые, с изможденными лицами. Пары казаков гнали их по две-три тысячи, неспособных на побег. Выбившиеся из сил падали в ледяную грязь, оставаясь лежать, безропотно ожидая смерти. Двое из таких на глазах Петра Николаевича бросились под колеса поезда. Приблизительно то же самое когда-то видел барон на русско-японской войне в отступающих колоннах русских войск, однако эти солдаты оказались на грани последнего шага в преисподнюю лишь оттого, что решили вместе с комиссарами "всё поделить". К ним сострадания было мало -- погибала далеко не лучшая часть русского народа, и все же у генерала сжималось сердце. На одной из маленьких станций, сплошь забитой ранеными, больными, умирающими и мертвыми, Петр Николаевич зашел в железнодорожную будку. В комнатушке на полу лежало, плотно прижавшись друг к другу, восьмеро. Он окликнул крайнего -- тишина. Наклонился и увидел, что это мертвец. Из восьми тел было семь трупов, а оставшийся в живых в этом ледяном закутке прижимал уже без сознания к груди облезшую, тоже еще живую собачонку, стараясь согреться. Дальше на разъезде стоял санитарный поезд, где не оказалось ни одного живого раненого, также были мертвыми врачи и сестры. Пленные сами чистили территорию: откатывали вагонетки со сложенными как дрова, окоченевшими в разных позах мертвецами, сваливая их в общие могилы. Из вставших эшелонов с потухшими паровозами крестьяне из соседних деревень растаскивали награбленное красными добро. От станицы Каргалинской до Кизляра на протяжении 25 верст путь был забит сплошной лентой составов с огромными запасами оружия, боеприпасов, медикаментов, медицинских инструментов, обуви, одежды вперемешку с автомобилями, мебелью, галантереей, хрусталем. Один из поездов загорелся и взорвались его артиллерийские грузы. Вокруг обгорелых вагонов среди обезображенных трупов было много женщин и детей. По освобожденному от большевистского ига Тереку часть пути Врангель добирался на автомобиле по станицам, кишевшим народом. Скакали спешившие на сбор к станичному правлению казаки, в праздничных нарядах стояли кучками статные казачки. На околице одной из станиц барон увидел пятеро казачат с винтовками. Автомобиль завяз в яме, и пока подоспевшие казаки его вытаскивали, Врангель разговорился с мальчишками: -- Куда идете, хлопцы? -- Большевиков идем бить, тут много их по камышу попряталось, як их армия бежала. Я вчерась семерых убил, -- "в сознании совершенного подвига заявил один из хлопцев, казачонок лет двенадцати, в бешмете и огромной мохнатой папахе", как вспоминал Петр Николаевич и с горечью добавлял, имея в виду и эшелоны мертвецов: "Никогда за все время междоусобной брани передо мной не вставал так ярко весь ужас братоубийственной войны..." Одновременно с занятием генералом Покровским Кизляра, часть его конницы захватила Грозный -- столицу "страны смерти", какой была и тогда Чечня для русских, каких вырезали местные. В то же время Кавказская казачья дивизия генерала Шкуро и пластуны генерала Геймана после упорного боя овладели Владикавказом и начали выбивать из ингушских аулов остатки 11-й красной армии. Прижатые к Кавказскому хребту, они пытались прорваться к морю долиной реки Суджи. Однако подоспевшие части генерала Шатилова успели их перехватить и в жестоких боях под станицами Самашинской, Михайловской и Слепцовской окончательно разгромили врага, захватили 7 бронепоездов, всю его артиллерию и более 10 000 пленных. Из приказа по Кавказской Добровольческой армии генерала Врангеля: "Доблестью Вашей Северный Кавказ очищен от большевиков. Большевистская армия разбита, остатки ее взяты в плен. В одних только последних боях Вами захвачено 8 броневых поездов, 200 орудий, 300 пулеметов, 21 тысяча пленных и иная несметная военная добыча. Еще недавно, в октябре месяце, большевистская армия насчитывала 100 000 тысяч штыков с огромным числом орудий и пулеметов, -- теперь от этой армии не осталось и следа... Полчища врага разбились о доблесть Вашу - Вас было мало, у Вас подчас не хватало снарядов и патронов, но Вы шли за правое дело, спасение родины, шли смело, зная что "не в силе Бог, а в правде..." + + + Через несколько дней после возвращении из Кизляра Петр Николаевич занемог. Поднялась температура, сильная головная боль мучила его целые дни, и он слег. Это был свирепствовавший кругом сыпной тиф. Совсем больной Врангель переехал в Кисловодск, где для него и штаба были подготовлены помещения. Генерал еще сумел проехать в автомобиле с вокзала на отведенную дачу и подняться на второй этаж, где к вечеру тиф заставил его потерять сознание. Начался жар, стали душить кошмары и мучительные сердечные спазмы, как в ялтинской тюрьме после старой недолеченной контузии. Генерала наблюдал профессор Ушинский, другие поочередно дежурившие врачи, через несколько дней прибыл из Екатеринодара известный бактериолог профессор Юрьевич, но положение барона ухудшалось. Генерал Юзефович вызвал телеграммой из Крыма баронессу Ольгу Михайловну. Приехавшую жену Врангель с трудом узнал, и через несколько часов впал в полное беспамятство. На пятнадцатый день болезни Петр Николаевич стал почти безнадежным. Врачи отчаялись его спасти, профессор Юрьевич предупредил баронессу, что она должна быть готова к худшему. Наконец доктора объявили, что генерал едва ли доживет до утра, и Ольга Михайловна пригласила священника исповедать и причастить супруга перед кончиной. В дом доставили пользующуюся большим почетом жителей местную Чудотворную икону Божией Матери. Врангель был без памяти -- исповедь могла быть только глухая. Однако во время нее Петр Николаевич неожиданно пришел в себя, в полном сознании исповедался и приобщился Святых Тайн, но после причастия вновь впал в беспамятство. Отслужив молебен, батюшка ушел, а баронесса осталась у изголовья мужа, ежечасно ожидая его смерти. Генерал беспрерывно бредил, вдруг начиная командовать, отдавать боевые распоряжения. Иногда бред становился совершенно бессвязным: он повторял какое-нибудь одно слово. К утру больной окончательно изнемог. Неожиданно к вечеру шестнадцатого дня болезни температура стала падать, на семнадцатый день наступил кризис, и Петр Николаевич уж который раз в своей жизни был спасен Богом от случайной смерти. Выздоровление было длительно и мучительно. Генерал страшно слаб, сильно болели ноги. Лишь в середине марта 1919 г. Врангель смог перейти из постели в кресло. В первые дни выздоровления барон получил сердечное письмо от генерала Деникина. Зная, что он стеснен в средствах, а лечение стоило больших денег, Главнокомандующий приказал генералу Юзефовичу покрыть расходы по лечению Врангеля из казенных средств. К известному храбростью и отзывчивостью генералу многие проявили трогательное внимание. Лечившие врачи, значительная часть разного рода поставщиков отказались от всякого вознаграждения за свои услуги. Неизвестные лица присылали вино, фрукты и постоянно справлялись о здоровье Петра Николаевича. Целый ряд освобожденных войсками Врангеля станиц Кубанского и Терского войска постановлениями станичных сборов избрали генерала своим почетным казаком. Кубанская Чрезвычайная Краевая Рада наградила его вновь учрежденным крестом Спасения Кубани 1-й степени. Переброска врангелевской армии в Донецкий каменноугольный район заканчивалась. Из нее в районе Святого Креста оставался генерал Улагай с частью полков своей дивизии, а в Дагестане генерал Шатилов довершал очищение аулов от красных. Штаб армии переносился в Ростов-на-Дону. Врачи настаивали на необходимости отдыха для Врангеля на берегу моря. В конце марта он с женою выехал из Кисловодска в Сочи, и по дороге нагнал санитарный поезд, где находились раненные генерал Шатилов и командир 1-го Запорожского полка полковник Павличенко. Шатилов был ранен в ногу не опасно, но с мучительными болями. Полковника Павличенко жестоко изранили чеченцы в рукопашной схватке -- семь пулевых и шашечных ран, голова, руки и ноги забинтованы. Павличенко, выслужившийся из простых казаков, был офицер исключительной доблести. И до того ранен полковник был несчетно, левый рукав его черкески выше локтя сплошь покрывали нашивки за ранения. В Сочи Врангели жили на даче прямо у моря. Весна на побережье была в полном ходу, и генерал словно купался в пронизанном ароматом цветов и трав воздухе, будто чувствуя, что так отдыхать уж не придется ему никогда до конца недолгой уже своей жизни. По прямому проводу Петр Николаевич говорил с генералом Юзефовичем и знал о посланном тем Деникину рапорте, в котором его начальник штаба вновь настаивал на необходимости развить операции на Царицынском направлении, стремясь выйти на соединение с войсками подходившего к Волге адмирала Колчака. Об этом Врангель думал неотступно, собираясь при личном свидании с Главнокомандующим вновь поднять этот вопрос. В начале апреля генерал Врангель прибыл в Екатеринодар. Ему отвели помещение в атаманском дворце. Несмотря на тогдашнее падение белого Крыма, на осложнение отношений с Грузией и малоуспешные для ВСЮР бои в Донбассе, в Ставке настроение было оптимистическое. Обещанная иностранцами широкая помощь уже начинала сказываться. В Новороссийск непрерывно прибывали пароходы, груженные артиллерийским и инженерным имуществом, обмундированием, медикаментами. В ближайшее время ожидалось прибытие большого числа аэропланов и танков. На всем освобожденном Кавказе прочно устанавливалась власть главного командования. Ингушетия и Дагестан были окончательно замирены. На Дону непокорный Деникину генерал Краснов только что передал атаманскую булаву генералу Богаевскому. Однако критично настроенному к Деникину, въедливому Врангелю многое не нравилось. Например, то, что не только в отношении казаков, но и всех, кто непререкаемо и безоговорочно не принимал политику главного командования, Ставка проявляла нетерпимость. Петр Николаевич вспоминал: "Провозгласив лозунг "Единая, Великая и Неделимая Россия", по существу туманный и неопределенный, Главнокомандующий с каким-то фанатизмом шел на борьбу со всем тем, что, казалось ему, идет вразрез с исповедываемой им истиной. К казакам огульно пристегивалась кличка "самостийников". Самостийниками объявлены были и все те, кто еще недавно боролся с большевиками на Украине, все, кто служил у гетмана. С падением Украины огромное число офицеров бежало на юг. Между ними было большое число весьма доблестных горячих патриотов, готовых продолжать борьбу за освобождение отечества, на каком бы клочке русской земли эта борьба не велась. Высшие политические соображения им, конечно, были чужды. Между тем в ставке на них смотрели едва ли не как на предателей, они брались под подозрение и дальнейшая служба их допускалась лишь по прохождении ими особой реабилитационной комиссии. Это было жестоко, несправедливо и обидно… Я по-прежнему не сочувствовал принятому ставкой операционному плану. Необходимость скорейшего соединения наших сил с сибирскими армиями казалась мне непреложной. Необходимость эта представлялась столь ясной, что на нее указывалось целым рядом лиц, в том числе и не военных. Умный и проницательный А. В. Кривошеин, часто навещавший меня, ясно отдавал себе отчет в ошибочности стратегии главного командования. Человек политики, он готов был искать в принятом генералом Деникиным решении причины внутреннего, личного характера. Я отстранял от себя эти подозрения, но объяснения образу действий ставки найти не мог". (Продолжение на следующих стр.) В результате в апреле генерал Врангель подал Главнокомандующему Деникину рапорт, в котором предложил считать "главнейшим и единственным нашим операционным направлением -- направление на Царицын, дающее возможность установить непосредственную связь с армией Колчака". На белом же Дону Врангель предлагал ограничиться лишь обороной. В это время красные упорно рвались к Новочеркасску, для реализации врангелевского плана нужно было оставить на произвол удачи Дон, отдать, возможно, большевикам Донбасс. Деникин, ознакомившись с проектом Врангеля, не поддержал его. Он решил не оставлять донцов, этим Главнокомандующий спасет от гибели 30 тысяч восставших казаков в Верхне-Донском округе. Врангель, постоянно твердивший с тех пор о необходимости соединения с Колчаком, не подозревал, что адмирал сам к тому не стремится, единолично целится на Москву. А. И. Деникин, не уступая воинской амбицией А. В. Колчаку, главным направлением для своего штурма столицы продолжал рассматривать кратчайшую линию на Москву через Харьков -- Орел -- Тулу. С этого момента начинается противостояние Врангеля и Деникина, что в конечном счете и определит смену главкомов ВСЮР одного на другого. В апреле Врангель ездил на станцию Харцызск встретиться с командовавшим в Донбассе генералом Май-Маевским, о котором позже отозвался нелицеприятно: "Небольшого роста, чрезвычайно тучный, с красным обрюзгшим лицом, отвислыми щеками и громадным носом-сливой, маленькими мышиными глазками на гладко выбритом без усов и бороды лице, он, не будь на нем мундира, был бы несомненно принят каждым за комика какой-либо провинциальной сцены. Опытный, знающий дело военачальник и несомненно не глупый человек, генерал Май-Маевский в разговоре производил весьма благоприятное впечатление. Долгие месяцы ведя тяжелую борьбу в каменноугольном бассейне, он не потерял бодрости духа. Он, видимо, близко стоял к своим войскам, знал своих подчиненных". Врангель садился в автомобиль, чтобы уезжать после обсуждения с Май-Маевским текущей обстановки, когда донесли о переходе противника против 1-ой бригады в наступление. Барон выехал к участку, где шел бой. Там укрытая за грядой небольших холмов била тяжелая батарея добровольцев. В полутора-двух верстах впереди по холмистой степи лежала жидкая цепь белых стрелков. Со стороны красных бойко гремели артиллерийские выстрелы, дымки шрапнели то и дело вспыхивали над добровольцами -- сплошь из отборных, "цветных" офицерских полков. Врангель с генералами вышел из автомобилей, зашагал к цепи и, не торопясь, пошел вдоль фронта, здороваясь со стрелками. Красные, завидев его длинноногую фигуру с золотыми аксельбантами, целую группу сопровождавших генерала лиц, открыли бешеный ружейный огонь. Пули шквалом обрушились на барона и его свиту, посвистывая, щелкая в сухую землю, взбивая вокруг пыль. Генерал фон Врангель не сгибаясь шел вдоль цепи, приветствуя воинов, изредка останавливаясь и задавая им вопросы. Выстрелы противника слились в сплошной треск -- один из следовавших за бароном ординарцев убит, другой ранен. Петр Николаевич приказал всем сопровождавшим его вернуться назад, а сам с генералом Май-Маевским, генералом Юзефовичем и своими штабными продолжил во весь свой гигантский рост обходить полки. Красные поднялись в атаку, их наступающие цепи, пригибаясь, перебежками стали наседать на занимавших левый фланг марковцев. Чтобы помочь соседям, корниловцы собрались в контратаку. Врангель подходил к занятому бойцами Корниловского полка участку, когда их цепи в черных гимнастерках с белыми кантами, черепами на рукавах, поднялись и зашагали в атаку, быстро охватывая фланг врага. Они шли в свинцовый ураган в полный рост, точно так же, как только что среди падающих под пулями ординарцев "прогуливался" их командующий. Огонь косил, но те черно-малиновые фуражки, что держались на еще целых головах, неколебимо плыли над степью, а впереди на гнедом коне ехал их молодой командир-полковник с Гергиевским крестом и Крестом первопоходника на груди. Под угрозой своему флангу, красные, не приняв удара, бросились назад и начали отход. Врангель, поблагодарив корниловцев, сел в машину и поехал на вокзал. Он кратко вспоминал потом: "Давно не испытанная близость к войскам, близость боя создавали бодрое, приподнятое настроение". + + + В мае генерал Врангель выехал в Торговую, где находился поезд Главнокомандующего, лично руководившего Манычской операцией. На этой встрече с Деникиным Петр Николаевич сделал подробный доклад о намеченном им формировании регулярной конницы. Еще в декабре 1918 года барон представил Главнокомандующему доклад о желательности создания особой инспекции конницы и необходимости срочно воссоздавать старые кавалерийские полки. Большое количество кавалерийских офицеров и некоторые конные полки в полном своем офицерском составе находились во ВСЮР. Некоторые из кавалерийских частей сумели сохранить и родные штандарты, офицеры мечтали о возрождении своих полков, однако штаб Главнокомандующего эти стремления не поощрял. С большим трудом удалось получить разрешение на сформирование полка 12-й кавалерийской дивизии, на Кавказе формировались изюмцы, при помощи Врангеля удалось развернуться собравшимся у него в войсках на Кубани ингерманландцам. Между тем, некоторые части кавалеристов отдельными взводами или эскадронами продолжали действовать при пехотных дивизиях. Также много еще кавалерийских офицеров находилось в тылу, служило в казачьих частях или в пехоте. Прибыв в свой штаб Кавказской Добровольческой армии в Ростове-на-Дону, Врангель поручил Юзефовичу подробно разработать вопрос об укомплектовании и развертывании отдельных кавалерийских эскадронов и сведении кавалерийских полков в высшее соединение. Собрав комиссию из имеющихся в армии старших представителей прежних полков конницы, выяснив наличное число офицеров старых частей, Петр Николаевич наметил создание двух-четырех полковых кавалерийских дивизий. Он подробно разработал вопрос о снабжении их лошадьми, седлами и оружием, составил для представления Главнокомандующему кандидатский список начальников. В один из приездов Деникина в Ростов барон докладывал ему об этом и Антон Иванович дал ему тогда принципиальное согласие. Теперь, выслушав врангелевский доклад на Торговой, генерал Деникин полностью его одобрил. Он тут же утвердил представленный Врангелем проект приказа о формировании новых соединений, как и о намеченных кандидатах на командные должности, однако в создании "инспекции конницы" отказал. Потом Главнокомандующий и генерал Врангель разговорились о положении ВСЮР на Манычском фронте. Добровольцы все еще не могли достигнуть здесь решительного успеха -- вторичная переправа кавалерии на северный берег Маныча вновь окончилась неудачей. Было захвачено много пленных, конница значительно продвинулись в тыл противника, но вновь вынуждено отошла на южный берег реки. 1-я конная дивизия генерала Шатилова понесла большие потери, а терский пластунский батальон был почти полностью уничтожен. Генерал Деникин с горечью говорил, что, хотя "нагнали уйму конницы", "сделать пока ничего не удается". Для обороны Маныча в районе станицы Великокняжеской красные сосредоточили всю свою 10-ю армию - около 30 000 штыков и шашек. Со стороны белых против нее стояли отряд генерала Кутепова -- 6-я пехотная дивизия (Сводно-Астраханский пехотный полк, Сводно-Саратовский пехотный полк, Сводно-гренадерский пехотный полк, Саратовский конный дивизион с артиллерией) и отдельная Астраханская конная бригада под командой генерала Зыкова, 1-й конный корпус генерала Покровского (1-я Кубанская, 2-я Терская казачьи дивизии), 1-я конная дивизия генерала Шатилова, Горская дивизия полковника Гревса, Сводный Донской корпус генерала Савельева и Атаманская дивизия, -- итого одна дивизия пехоты и семь с половиной дивизий конницы. 6-я пехотная дивизия, малочисленная и сборного состава, была плохо боеспособна, как и астраханцы, горцы. Зато донские, кубанские и терские полки являли достаточную численность и отличные боевые качества. Главная часть белой конницы - кубанцы и терцы генерала Покровского, кубанцы генерала Шатилова, Атаманская дивизия, астраханцы и горцы сосредоточились на правом фланге ВСЮР к востоку от линии железной дороги, в районе сел Бараниковское -- Новоманычское. Вдоль "железки" располагались части генерала Кутепова. Сводно-Донской корпус генерала Савельева растянулся по южному берегу реки Маныч к западу от железной дороги, имея ударные силы у переправы Казенный мост. Врангель поинтересовался у Деникина, кто из начальников объединяет главную массу конницы, и с удивлением узнал, что она не в одних руках и отдельные командиры подчиняются непосредственно Главнокомандующему. Трудно было при этих условиях ожидать от них единства действий. Петр Николаевич высказал это генералу Деникину. Тот ответил ему вопросом: -- Все это так, но как вы заставите генерала Покровского или генерала Шатилова подчиниться одного другому? Как описал позже Врангель: "Возражение Главнокомандующего поразило меня. Казавшийся твердым и непреклонным генерал Деникин в отношении подчиненных ему старших начальников оказывался необъяснимо мягким. Сам настоящий солдат, строгий к себе, жизнью своей дававший пример невзыскательности, он как будто не решался требовать этого от своих подчиненных. Смотрел сквозь пальцы на происходивший в самом Екатеринодаре безобразный разгул генералов Шкуро, Покровского и других. Главнокомандующему не могли быть неизвестны самоуправные действия, бесшабашный разгул и бешеное бросание денег этими генералами. Однако на все это генерал Деникин смотрел как будто безучастно. И в данном случае он не мог решиться, несмотря на то, что общая польза дела этого явно требовала, подчинить одного генерала другому. Я высказал генералу Деникину мое мнение, что для успеха дела конница должна быть объединена в одних руках, что хотя генерал Шатилов как крупный начальник имеет несравненно больше данных нежели генерал Покровский, однако, с другой стороны, он еще недавно был подчинен последнему, входя своей дивизией в состав его корпуса и, что близко зная генерала Шатилова, я не могу допустить мысли, чтобы он отказался подчиниться тому или другому начальнику, раз последует приказание Главнокомандующего". Находившийся здесь начальник штаба ВСЮР генерал Романовский обратился к барону: -- А вы, Петр Николаевич, не согласились бы помочь нам, объединив конницу, -вам все наши полководцы охотно подчинятся. Уже на другой ноте в мемуарах Врангель отмечал свой ответ Романовскому и окончание этого разговора: "Я охотно согласился, ясно сознавая, что это единственная возможность закончить, наконец, бесконечно затянувшуюся операцию. Радовала меня и возможность, непосредственно руководя крупной массой конницы, разыграть интересный и красивый бой". + + + В мае генералу Врангелю было предложено принять командование новой Кубанской армией, а его Кавказскую Добровольческую армию -- переименовать, как было по-старому, в Добровольческую и ее командующим назначить генерала Май-Маевского. Сначала Врангель отказался от этого предложения Деникина и Романовского, но началось наступление 10-й красной армии под командованием способного большевистского командира, бывшего полковника императорской армии Егорова от станицы Великокняжеской на Торговую, угрожавшее белому тылу. Петр Николаевич согласился принять командование группой войск: 1-й Кубанский корпус, 1-я конная дивизия, Горская дивизия, Астраханская отдельная бригада. Группе Врангеля ставилась задача форсировать реку Маныч и овладеть станицей Великокняжеской. Операция шла с 15 по 21 мая 1919 г., и как сказано в послужном списке Петра Николаевича: "Началось ожесточенное сражение под Великокняжеской, во время которого генерал Врангель лично повел в атаку свои войска, нанес решительное поражение 10-й Красной армии и вынудил ее поспешно отходить к Царицыну". Общая атака на Великокняжескую была картинно великолепна, ее Врангель помнил всю жизнь и потому как он воплотил мечту о том, чтобы " разыграть интересный и красивый бой". С началом артподготовки барон в неизменной при торжествах бело-"белогвардейской" черкеске, издалека видный своей высоченной фигурой в седле, объехал фронт стоящих полков. Он говорил бойцам красивые, энергичные слова, на какие был мастер. Словно бы теплый майский воздух как весенней грозой электризовался той самой "духовной спайкой", во имя которой беззаветно кладет голову воин в бою, не разбирая заслуг "други своя". Генерал Врангель приказал снять чехлы и распустить знамена. Начали выстраиваться в боевой порядок -- все полковые оркестры взмыли маршами своих частей. Как на параде строились полки в линии колонн. Пронзительно трубили трубачи, реяли стяги! Блеснули шашки. Рев "ура" покрыл степь под Великокняжеской. Лава конницы ринулась в атаку, чтобы победить или умереть. Сметенные из станицы красные бежали к северу вдоль железной дороги. За пехотой улепетывала вскачь столь знаменитая позже в советской историографии буденновская конница частей командира Думенко, которого через несколько дней, добивая на реке Сал, тяжело ранят, он эвакуируется в Саратов. Но отступающие норовили взорвать рельсы и мосты, поэтому давили их по пятам части генерал-майора П. Н. Шатилова, который получит за это сражение генерал-лейтенанта, станет начальником штаба Кавказской армии и близким помощником генерала Врангеля на всю его оставшуюся жизнь. На перехват большевистского отхода пошел и 1-й конный корпус генерала Покровского. Путь к Царицыну и Волге был открыт. На следующий день утром Врангель на автомобиле приехал в Великокняжескую, где стоял штаб генерала Шатилова. Сюда только что привели пятерых конников Горской дивизии: грабили население. Петр Николаевич тут же назначил над ними военно-полевой суд... Через два часа грабителей вывели на площадь станицы и повесили. Врангель приказал не убирать трупов в течение суток, чтобы убедить своих и население, -- беспощадно такие будут караться, несмотря на их воинскую доблесть. Побывал в Великокняжеской Деникин, обнял Петра Николаевича, расцеловал. Он наблюдал его вчерашнюю блестящую атаку с командного пункта соседней 6-й пехотной дивизии, сказал по этому поводу: -- За всю Гражданскую войну я не видел такого сильного огня большевистской артиллерии. Кавказскую Добровольческую армию теперь разбили на две: Добровольческую под командованием генерала Май-Маевского и Кавказскую, куда вошли в основном кубанские части, ее вверили под командование фон Врангеля. Барон вдохновенно говорил и в своих приказах: "ПРИКАЗ Кавказской армии № 1 Станица Великокняжеская Славные войска Манычского фронта! Волею Главнокомандующего, генерала Деникина, все вы объединены под моим начальством, и нам дано имя "Кавказская армия". Кавказ -- Родина большинства из вас, Кавказ -- колыбель вашей славы... От Черного и до Каспийского моря пронеслись вы, гоня перед собой врага, -- палящий зной и стужа, горы Кавказа и безлюдные ставропольские степи не могли остановить вас, орлы... Орлиным полетом перенесетесь вы и через пустынную степь калмыков к самому гнезду подлого врага, где хранит он награбленные им несметные богатства, -- к Царицыну и вскоре напоите усталых коней водой широкой матушки Волги..." Директива Главнокомандующего ВСЮР генерала Деникина гласила: "Манычская операция закончилась разгромом противника и взятием Великокняжеской. Приказываю: 1. Генералу Эрдели овладеть Астраханью. 2. Генералу Врангелю овладеть Царицыном. Перебросить донские части на правый берег Дона. Содействовать операции генерала Эрдели. 3. Генералу Сидорину с выходом донских частей Кавказской армии на правый берег Дона, подчинив их себе, разбить Донецкую группу противника. Подняв восстание казачьего населения на правом берегу Дона, захватить железную дорогу Лихая -- Царицын и войти в связь с восставшими ранее казачьими округами..." Уезжая из Великокняжеской в Ростов-на-Дону, Деникин спросил Петра Николаевича: -- Ну, как, через сколько времени поднесете нам Царицын? -- Рассчитываю вести настойчивое преследование, дабы не дать возможности противнику оправиться и задержаться на одном из многочисленных естественных рубежей -- притоках Дона. Надеюсь подойти к Царицыну своей конницей недели через три. На вокзале, стоя у окна своего вагона, Деникин дружески кивал барону, улыбался и показывал три пальца -- три недели, обещанные Врангелем. В мае 1919 года, коронного по успехам белых, Антон Иванович Деникин бросил свои войска в общее наступление! Против пяти красных армий в 150 тысяч штыков и сабель ринулись около пятидесяти тысяч ратников Белой Гвардии. Они пошли в направлении Москвы тремя армиями, как всегда, не считаясь со втрое превосходящим противником. Добровольческую армию (Добрармию) вел генерал-майор Генштаба, командовавший на Первой мировой войне 1-м гвардейским корпусом, Владимир Зиновьевич (Зинонович) Май-Маевский, превосходно державший последние шесть месяцев тяжелейшую оборону Донбасса. Во главе Кавказской армии шел генерал барон Врангель, Донской -- генерал В. И. Сидорин, выпускник Донского кадетского корпуса и Академии Генштаба, участник русско-японской и Первой мировой войн, с конца 1917 года дравшийся в казачьих партизанских отрядах, бывший начальник штаба донского генерала П. Х. Попова в его Степном походе. За ближайшие полгода ВСЮР Деникина отобьют Россию на территории 820 тысяч квадратных километров с населением в 42 миллиона человек. Их фронт проляжет от захваченного Царицына через белые Воронеж, Орел, Чернигов и Киев до Одессы. Но Москву, а значит -- всю Отчизну им Бог не даст. + + + Царицын был во всех войнах важным стратегическим пунктом, что покажет и Вторая Мировая война, когда город будет называться Сталинградом. На Гражданской же войне большевики гордо именовали свой царицынский оплот "Красным Верденом". В Первую мировую войну укрепрайон города Вердена был опорой всего французского фронта и его обороняли восемь дивизий. "Царицынский Верден" не уступал французскому: его оборона несколькими линиями опоясывала город, окопы были усилены проволочными заграждениями в 4-5 колов. Сильная, пристрелявшаяся артиллерия надежно прикрывала все подступы. Вот что рассказывает по этому поводу в своих мемуарах "Пройденный путь" битый Врангелем в Царицыне вместе со Сталиным Буденный: "Еще в 1918 году ЦК партии и лично В. И. Ленин, непосредственные организаторы обороны Царицына К. Е. Ворошилов и И. В. Сталин внедрили в сознание каждого нашего бойца и командира неоспоримую необходимость защиты Царицына до последней капли крови. В мае 1919 года, когда 10-я армия начала отходить к Царицыну, В. И. Ленин в своей телеграмме Реввоенсовету 10-й армии требовал ни в коем случае не отдавать Царицын врагу. Все мы понимали, что Царицын -- стратегический ключ к судьбе революции, ворота. Через которые хотят продвинуться контрреволюционные силы юга России к сердцу Советской республики -- Москве. Закрыть эти ворота наглухо, встать стеной у Царицына, разгромить врага -- в этом мы видели свою задачу. Царицын -- крепость революции на Волге. Это душой и сердцем сознавали защитники города". Рассказывает белый офицер стрелкового полка капитан Булгаков в своих воспоминаниях: "Мы выступили на Царицын. Наш командир, полковник Черкасов, был горячим сторонником генерала Врангеля и в знак этого он, а за ним и мы нарисовали на нарукавной нашивке букву "В", чем очень гордились. Спустя несколько дней Ставка засыпала нас телеграммами с требованием немедленно убрать крамольную букву. Сделать это было нелегко, поскольку за неимением иного буква была нарисована химическим карандашом". От Великокняжеской врангелевская конница гнала красных, пересекая изнурительную Калмыцкую степь, дралась с отчаянно сопротивляющимся противником на всевозможных укреплениях, чтобы, отмахав сотни верст, встать под Царицыным точно в назначенный Деникину его сиятельством бароном трехнедельный срок. К 10 июня части Кавказской армии генерала Врангеля подошли к позиции противника по реке Царица. Петр Николаевич управлял войсками, следуя верхом при 4-м конном корпусе. В ночь перед своей первой атакой на Царицын он вместе со своей армией ночевал в поле, о чем вспоминал: "Стояла тихая звездная ночь. Воздух напоен был степным ароматом. Далеко по степи раскинулись бивуаки полков. Я спал на бурке, подложив под голову подушку седла. Кругом слышались голоса казаков, фыркали кони, где-то далеко на заставе слышались выстрелы. Казалось, что история перенесла нас на целый век назад, в эпоху великих войн, когда не было ни телеграфов, ни телефонов, и вожди армий сами водили войска в бой". Аристократ, православный монархист фон Врангель шел и, так сказать, на мистический штурм, возвращение в Белое лоно своего войска города ЦАРИЦЫН, со вторым по символике названием после города Святой Крест (теперь ставший опозорившимся чеченскими боевиками Буденновском, как и советски униженный в Сталинград-Волгоград Царицын). На рассвете войска ВСЮР дружно обрушились на красных. 3-я Кубанская дивизия во главе с храбрецом Павличенко, уже поправившимся от последних семи ран, уже в чине генерала, прорвала фронт противника, а 2-й Кубанский корпус, преследуя врага по пятам, занял станцию Тингуту. По мере приближения к Царицыну противник оказывал все более ожесточенное сопротивление. В город лихорадочно сосредоточивались части вместо разбитой 10-й армии: почти вся 11-я армия с Астраханского направления, дивизия коммунистов с фронта адмирала Колчака, еще восемь тысяч пополнения из шестнадцати городов центральной России, 4-я кавалерийская дивизия Буденного, 6-я кавалерийская дивизия Апанасенко, Отдельная кавалерийская бригада Жлобы. Из Астрахани в Царицын прибыло два миноносца, суда и баржи красной Волжской флотилии были вооружены легкой и тяжелой артиллерией. Также у противника имелось несколько бронепоездов. Генерал Врангель позже так оценил сложившуюся в эти дни обстановку: "В бою на реке Царице части вновь понесли тяжкие потери. Однако близость Царицына, сулившего отдых после тяжкого непродолжительного похода, вселяла в войска силы и они с неудержимым порывом шли вперед… 2-ой и 4-ый корпуса подошли к реке Червленной, с боем форсировали ее и сбили державшегося на северном берегу противника. В то же время 1-ый корпус после упорного боя овладел станцией Кривомузгинской, захватив здесь около 2000 пленных. Обещание мое генералу Деникину было выполнено. Неотступно преследуя противника, моя конница в самых тяжелых условиях пересекла безлюдную и безводную калмыцкую степь, преодолела ряд укрепленных и отчаянно оборонявшихся противником рубежей и подошла к Царицыну, "Красному Вердену", как именовали его большевики, пройдя около 300 верст, в назначенный мною Главнокомандующему трехнедельный срок. Намечая этот срок, я правильно учел обстановку. В то же время обещание Главнокомандующего дать мне необходимые для завершения операции силы и средства исполнено не было. Развивавшиеся успехи на Харьковском направлении поглощали все внимание Главнокомандующего и Царицынское направление в глазах генерала Деникина стало второстепенным". + + + Генерал Врангель пригласил командиров 2-го и 4-го корпусов на совещание. Он ознакомил их с общим положением и сообщил, что нельзя рассчитывать на присылку подкреплений Деникиным. Петр Николаевич попросил высказаться, следует ли, не дожидаясь подхода пехоты, только кавалерийской атакой овладеть городом. Стали обмениваться мнениями и признали, что рассчитывать на успех такой атаки трудно. Однако с другой стороны, к Царицыну беспрерывно подходили свежие части красных, там лихорадочно укреплялись позиции -- в дальнейшем будет атаковать еще сложнее. Отметили, что в войсках, видевших в Царицыне после тяжелого похода в пустыне землю обетованную, отказ от наступления вызовет упадок духа. И, наконец, противник, усилившись, мог сам перейти в наступление и отбросить от Волги снова в безжизненную степь. Поэтому было решено продолжать наступление.  2-му Кубанскому корпусу генерала Улагая было приказано наступать на фронт Царицын - Воропоново и овладеть Царицыном с юга; 4-му Конному корпусу генерала Шатилова, сосредоточив главную массу своих сил на левом фланге, -- наступать на фронт Воропоново - Гумрак и захватить Царицын с запада; 1-му корпусу генерала Покровского -- наступать вдоль железной дороги Лихая -Царицын и по овладении станцией Карповка составить армейский резерв, направить одну бригаду в район станции Котлубань - хутор Грачевский, чтобы отрезать противнику отход на северо-запад. После жестоких боев генерал Улагай занял Теплые воды, подойдя на десять верст к Царицыну, корпус генерала Шатилова достиг реки Ягодной, корпус генерала Покровского овладел станцией Карповка. Частям генерала Улагая, не располагающим дальнобойными орудиями, сильная судовая артиллерия большевиков мешала взять город с юга. Поэтому он предложил часть своих сил передать Шатилову для решительного удара с запада. Врангель, учтя, что такой маневр и тактически выгоден по угрозе отходу красных, согласился и приказал атаковать на рассвете 13 июня. Для этого под рукой Шатилова объединили 4-й конный корпус, 2-ю Кубанскую дивизию, три полка 1-й Кубанской дивизии и 3-ю пластунскую бригаду. Ударная группа сосредоточилась в районе Гавриловка - Варваровка. Вечером 12 июня был получен подписанный накануне Главнокомандующим ВСЮР генералом Деникиным приказ о подчинении его адмиралу Колчаку. Врангель это "горячо приветствовал" и так позже комментировал: "Объединение всех борющихся против общего врага русских сил, несомненно, усиливало наше положение и значение нашего дела в глазах мира. Генерал Деникин, подчинившись адмиралу Колчаку в дни блестящих успехов своих войск, давал пример гражданского долга. По форме я находил приказ неудачным. Упоминание о том, что "в глубоком тылу зреет предательство на почве личных честолюбии, не останавливающихся перед расчленением Великой, Единой России", имевшее, очевидно, в виду "самостийные группы казачества", должно было произвести на войска, далекие от политики и мало осведомленные о борьбе главного командования с этими группами, неблагоприятное впечатление. Неудачна была и фраза о том, что генерал Деникин, "отдавая свою жизнь горячо любимой Родине и ставя превыше всего ее счастье", подчиняется адмиралу Колчаку. Добровольное подчинение в интересах Родины не только не требовало "отдать жизнь", но и не должно было быть жертвой для честного сына Отечества..." На рассвете армия Врангеля стремительно атаковала красных на реке Ягодной, прорвала их фронт и заняла станцию Басаргино. К вечеру белые овладели несколько раз переходившим из рук в руки селением Червленноразное и станциями Воропоново, Крутенькая. Большевики упорно дрались на каждой позиции при поддержке могущественной артиллерии и бронепоездов. В сумерках бой остановился на последнем перед Царицыным рубеже: станция Ельшанка - село Ельшанка - станция Садовая - станция Гумрак. На следующее утро ударная группа генерала Шатилова снова рванулась вперед, но ее отбросил сильнейший огонь красных батарей и бронепоездов. Потери шатиловцев за два дня составили свыше тысячи человек, утомление было чрезвычайное, снаряды на исходе. Врангель телеграфировал Деникину: "После трехнедельного тяжелого похода, ведя непрерывные бои, армия подошла к Царицыну. Двухдневные кровопролитные атаки разбились о технику, сильнейшую артиллерию и подавляющую численность врага. Учитывая значение Царицына, противник продолжает подвозить подкрепления. Честно смотря в глаза истине, вижу, что без мощной пехоты, артиллерии и технических средств взять Царицын не могу. Должен допустить мысль, что переход противника в наступление приведет к потере обескровленной армией части захваченного пространства. Армию упрекнуть не могу. За время операции некоторые полки дошли по составу до сотни. Убито и ранено пять начальников дивизий, три командира бригад, одиннадцать командиров полков". Так и вышло с контрнаступлением красных, которые перешли в него против фронта 4-го корпуса в направлении на Воропоново. Главный удар врага обрушился на пластунов, которых оттеснили, несмотря на мужественное сопротивление. Одновременно красные развернули сильное наступление и против других частей врангелевцев. Воздушная и войсковая разведки белых устанавливали ежедневный подход свежих неприятельских сил. Петру Николаевичу пришлось оттянуть войска к линии рек Червленная и Карповка, упираясь правым флангом в Сарепту, и там ожидать подхода подкреплений. Разгорячившись в эти дни, барон пишет Деникину письмо, в котором обвиняет, что тот не держит слова по оказанию помощи. Петр Николаевич здесь даже просил освободить его от командования Кавказской армией после царицынской операции... Помощники Врангеля едва сумели уговорить разошедшегося конногвардейца, чтобы генерал не отправлял это послание. К концу июня начали прибывать первые эшелоны подкрепления из 7-й дивизии. В ее частях был большой процент старых кадровых офицеров, полки отлично обмундированы в английскую форму хаки и металлические шлемы. Следом подошли танки, они и тяжелая артиллерия бронепоездов приковывали армию к железной дороге. Это, несмотря на тактические невыгоды атаки Царицынской укрепленной позиции с юга, надоумило талантливого Врангеля искать решения именно в "железном" аспекте. Так он решил, почти совсем обнажив свой центр в 25 верст, сосредоточить три четверти сил армии на крайнем правом фланге -- этим кулаком нанести удар вдоль Волги по левому крылу неприятеля! Левофланговый корпус врангелевцев должен был отрезать пути отступления противника на север. В это время большевики имели под Царицыном 16 000 штыков, 5000 сабель, 119 орудий, 6 бронепоездов. На Волге стояла флотилия из четырех дивизионов, катеров, понтонов, девяти канонерок и миноносцев. Только что к Царицыну подошел переброшенный из Уфы через Саратов один из полков 2-ой красной дивизии, а в ближайшие дни ожидался подход остальных. 29 июня 1919 года Кавказская армия белого барона Врангеля вдохновенно ринулась на прорыв мощнейшей обороны "Красного Вердена". Чудесно помогли танки -- раздавили проволочные заграждения! Невиданные многими железные чудища разошлись вправо и влево, давая живой силе за собой ход, расстреливая в панике бросившуюся врассыпную красную пехоту. Белые ратники хлынули в прорыв, за ними -- со свистом кубанские казачьи полки! На рассвете следующего дня все еще пытавшихся удержать Царицын красных додавили при помощи бронепоездов. Ворвались в город, разбив большевистские части на всех участках. Из приказа по Кавказской армии: "Город Царицын. Славные войска Кавказской армии! …Под станцией Великокняжеской вы разбили противника и погнали его к Царицыну. С тех пор, в течение сорока дней, не зная отдыха, вы гнали врага. Ни безводье калмыцких степей, ни палящий зной, ни отчаянное сопротивление врага, к которому беспрерывно подходили подкрепления, не могли остановить вас. В ряде жестоких боев вы разбили 10-ю и подошедшую 11-ю армии противника и, подойдя к Волге, ворвались в логовище врага - Царицын... За все эти сорок дней противник потерял 40 000 пленных, 70 орудий, 300 пулеметов; его бронепоезда, броневики и другая военная добыча попали в ваши руки. Ура вам, храбрецы, непобедимые орлы Кавказской армии. Слава о новых подвигах ваших пронесется как гром, и весть о ваших победах в родных станицах, селах и аулах заставит гордостью забиться сердца ваших отцов, жен и сыновей. Генерал Врангель". В самом Царицыне, кроме массы пленных, орудий и пулеметов были захвачены два "звучных" красных бронепоезда "Ленин" и "Троцкий", 131 паровоз и около 10000 вагонов, из них -- 165 классных и 2085 с артиллерийскими и интендантскими грузами. + + + Как выглядел в эти дни барон Петр Николаевич Врангель? Об этом читаем в книге "В Белой армии генерала Деникина" генерала П. С. Махрова, бывшего начальником военных сообщений Кавказской армии в описываемый им период: "Поезд, в котором я следовал, подходил к южной окраине Царицына... Поезд командующего Кавказской армией стоял у вокзала на запасном пути. У поезда играл духовой оркестр. Платформа была переполнена фланирующей публикой, с любопытством заглядывающей в окно вагона командующего армией. Лица у всех были веселые. Гулявшие принарядились, у детей в руках были цветы. Я подошел к вагону, у которого стояли у входа часовые с саблями наголо... Генерал Врангель сидел за письменным столом в роскошном салоне со своим начальником штаба... Генерал Врангель выглядел очень эффектно: высокий, стройный, затянутый в черную черкесску с белыми газырями и небольшим изящным кинжалом у пояса. У него было красивое гладко выбритое лицо, коротко подстриженные усы, в больших глазах отражались ум, воля, энергия. Манеры Врангеля были элегантны в своей простоте и непринужденности. Голос звучал приятно, а говорил он кратко и ясно".  Генерал барон П.Н.Врангель принимает парад белых частей в Царицыне: 29 июня по старому стилю -- 11 июля 1919 года по новому На следующее утро после взятия Царицына Петр Николаевич с его вокзала поехал в городской собор помолиться. Огромная толпа народа заполняла храм, площадь и прилегающие к ней улицы. Правящего епископа Дамиана не было, за несколько дней до прихода белых войск он вынужден был бежать от комиссарского террора и еще скрывался. Вел литургию настоятель собора, освобожденный из тюрьмы нашими войсками. Во время богослужения он и большинство присутствующих плакали. По окончании службы Врангель вышел на площадь и обратился к людям с приветствием, обещая защиту и покровительство армии. Вечером прибыл в Царицын Главнокомандующий ВСЮР Деникин. Приняв почетный караул, Антон Иванович пригласил Врангеля и его начальника штаба Юзефовича в вагон, благодарил, расспрашивал о подробностях штурма. -- Ну, что, как теперь настроение? Одно время было, кажется, неважным?, -- улыбаясь, спросил барона Деникин. -- Так точно, ваше превосходительство, нам было очень тяжело, -- честно отвечал Врангель, как бы признавая и свое излишнее раздражение, выливавшееся в переписке. -- Ничего, ничего, теперь отдохнете. Но энергичный Врангель уже думал о будущем и предложил дальнейший план действий. Ему представлялось опасным безостановочное наступление Донской и Добровольческой армий при растяжке фронта ВСЮР, отсутствии резервов и неорганизованности тыла. Петр Николаевич считал, что надо временно закрепиться на сравнительно коротком и обеспеченном на флангах реками фронте Царицын -Екатеринослав. Потом, выделив из его Кавказской армии часть сил в помощь Астраханской операции, сосредоточить в районе Харькова крупную конную массу в три-четыре корпуса. В дальнейшем Врангель предлагал ею действовать по кратчайшим к Москве направлениям, нанося удары в тыл красным армиям. Деникин усмехнулся: -- Ну, конечно, первыми хотите попасть в Москву. На следующее утро генерал Деникин присутствовал на торжественном богослужении и принял парад войск. Затем Антон Иванович пригласил Врангеля и генерала Юзефовича в свой вагон и прочел им свою знаменитую "Московскую директиву": "Вооруженные Силы Юга России, разбив армии противника, овладели Царицыном, очистили Донскую область, Крым и значительную часть губерний Воронежской, Екатеринославской и Харьковской. Имея конечной целью захват сердца России - Москвы, приказываю: 1. Генералу Врангелю выйти на фронт Саратов - Ртищево - Балашов, сменить на этих направлениях донские части и продолжать наступление на Пензу, Рузаевку, Арзамас и далее на Нижний Новгород, Владимир и Москву. Теперь же отправить отряды для связи с Уральской армией и для очищения нижнего плеса Волги. 2. Генералу Сидорину - правым крылом, до выхода войск генерала Врангеля, продолжать выполнение прежней задачи по выходу на фронт Камышин - Балашов. Остальным частям развивать удар на Москву в направлениях: а) Воронеж, Козлов, Рязань и б) Новый Оскол, Елец, Волово, Кашира. 3. Генералу Май-Маевскому наступать на Москву в направлении: Курск, Орел, Тула. Для обеспечения с запада выдвинуться на линию Днепра и Десны, заняв Киев и прочие переправы на участке Екатеринослав - Брянск. 4. Генералу Добророльскому выйти на Днепр от Александровска до устья, имея в виду в дальнейшем занятие Херсона и Николаева. 5. Генералам Тяжельникову (командующий войсками Черноморской области) и Эрдели продолжать выполнение ранее поставленных задач. 6. Черноморскому флоту содействовать выполнению боевых задач генералов Тяжельникова и Добророльского и блокировать порт Одессу. 7. Разграничительные линии: а) между группой генерала Эрдели и Кавказской армией - прежняя; б) между Кавказской и Донской армиями - Калач, граница Донской области, Балашов, Тамбов, Моршанск, все пункты для Донской армии; в) между Донской и Добровольческой армиями - Славяносербск, Старобельск, Валуйки, Короча, Щигры, Верховье, Узловая, Кашира - все пункты для Донской армии; г) между Добровольческой армией и 3-м корпусом - северная граница Таврической губернии - Александровск. 8. Железная дорога Царицын - Поворино - Балашов предоставляется в общее пользование Кавказской и Донской армиям". В мемуарах генерал Врангель описал свое впечатление: "Директива эта, подучившая впоследствии название "Московской", являлась одновременно смертным приговором армиям Юга России. Все принципы стратегии предавались забвению. Выбор одного главного операционного направления, сосредоточение на этом направлении главной массы сил, маневр - все это отсутствовало. Каждому корпусу просто указывался маршрут на Москву. Прослушав директиву, мы с генералом Юзефовичем буквально остолбенели. Сам генерал Деникин был Московской директивой, видимо, очень доволен. Закончив чтение, он весело добавил: -- Да, вот как мы стали шагать. Для этой директивы мне пришлось взять стоверстную карту. Мне и поныне непонятно, как мог этот документ выйти из-под пера генерала Деникина". А. И. Деникин в своих воспоминаниях тоже дал объяснение: "Директива… получившая в военных кругах наименование "Московской", потом в дни наших неудач осуждалась за чрезмерный оптимизм. Да, не закрывая глаза на предстоявшие еще большие трудности, я был тогда оптимистом. И это чувство владело всем Югом - населением и армиями. Это чувство нашло отклик там, на севере, за линией фронта, среди масс, придавленных еще большевистским ярмом и с нетерпением, с радостью ждавших избавления. "Кассандры" примолкли тогда. Оптимизм покоился на реальной почве: никогда еще до тех пор советская власть не была в более тяжелом положении и не испытывала большей тревоги. Директива в стратегическом отношении предусматривала нанесение главного удара в кратчайших к центру направлениях - курском и воронежском, прикрываясь с запада движением по Днепру и к Десне. В психологическом - она ставила ребром перед известной частью колебавшегося казачества вопрос о выходе за пределы казачьих областей. В сознании бойцов она должна была будить стремление к конечной - далекой, заветной цели. "Москва" была, конечно, символом. Все мечтали "идти на Москву", и всем давалась эта надежда". Выслушавший директиву Врангель внешне не подал виду и лишь просил дать возможность его армии немного передохнуть. Антон Иванович согласился: -- Конечно, ведь до выхода донцов к Камышину в вашем распоряжении будет, вероятно, недели две. Вам только следует не задерживать переправы тех частей, которые вы пошлете на левый берег. На обеде Врангель провозгласил тост за здоровье Главнокомандующего. Генерал Деникин, отвечая ему, подчеркнул значение дня: -- Сегодня мною отдан приказ армиям идти на Москву! Из воспоминаний генерала Шатилова: "Врангель обладал исключительным военным талантом, и я более, чем кто-либо, могу это подтвердить. Он обладал взрывной энергией, что подчас доставляло мне немало хлопот. Его забота о войсках была общеизвестна. Движимый ею, он многократно обращался в Ставку, чем вызвал отрицательное отношение к себе Деникина. У него легко возникала как симпатия, так и антипатия к людям. Он был внимателен к тем, кому симпатизировал, и в то же время быстро забывал обиды. Ему неведома была подозрительность. Людей он оценивал только по деловым качествам. Он часто бывал жестоким, эта черта свойственна ему с молодости, но принимал критику в свой адрес. Жаль, что Деникин не счел необходимым дать Врангелю характеристику, как это делал последний в отношении своих подчиненных. Вспышки гнева, которые возникали у Врангеля, легко было погасить, обратившись к его разуму и чести. Деникин же отвечал грубо, был мелочен и, что хуже всего, наносил незаслуженные обиды". Из воспоминаний урядника Кубанского казачьего войска Кошуля: "Я был тогда рядовым казачьего полка, наша часть несла охрану штаба, размещавшегося в нескольких вагонах, где жили и работали Врангель и штабные офицеры. Я был в наряде и расхаживал взад и вперед вдоль вагона, в котором за самодельным столом работал Врангель. Около двух часов пополудни, заглянув в окно, я увидел его стоящим на коленях за молитвой". + + + Главнокомандующий отбыл в Харьков, а Врангель остался со своими проблемами, одной из важнейших в которых была казачья. Отсутствие на Кубани твердой власти, порядка на местах, политические баталии позволяли казакам уклоняться, оттуда плохо шли пополнения. Не только эвакуированные в тыл раненые, но и значительная часть командировочных и отпускных казаков не стремились к возвращению в строй. Полевая рабочая страда особенно оттягивала их в тыл. Большие сложности были и с сильно измотанными в беспрерывных боях конями, ковка которых совсем запустили, в плачевном состоянии были оружие и снаряжение. Дрались же казаки отлично, хотя и ощущался недостаток в опытных офицерах. Кадровиков выбило почти всех, большинство офицеров появилось из простых казаков и зеленой молодежи за боевые отличия. Зато отменны были командиры частей, старшие начальники, среди которых большим военным кругозором выделялся доблестный донской генерал Мамонтов, великолепные кавалерийские генералы Бабиев и Павличенко, кавалер ордена Святого Георгия 4-й и 3-й степеней генерал Савельев. Хорошими помощниками Врангелю были командиры корпусов, как он аттестовал их: "Генерал Шатилов, прекрасно подготовленный, с большим военным опытом, великолепно разбиравшийся в обстановке, отличался к тому же выдающейся личной храбростью и большой инициативой… Генерал Улагай, с большим военным чутьем, высокой воинской доблести, пользующийся исключительным обаянием у своих подчиненных, был несомненно также выдающимся кавалерийским начальником. Полученные им несколько тяжелых ранений в связи с прирожденной повышенной нервностью отражались на его характере. Под влиянием тяжелой физической и моральной обстановки генералу Улагаю свойственно было подчас состояние полной апатии. Состояние это бывало чисто временным, стоило ему отдохнуть, как старый порыв к нему возвращался. Генерал Покровский военным чутьем и боевым опытом, конечно, значительно уступал и генералу Шатилову, и генералу Улагаю. Его неоценимыми свойствами были совершенно исключительная, непоколебимая твердость духа, редкая настойчивость в достижении поставленной цели и огромная выдержка. Это был человек незаурядного ума, очень хороший организатор". Царицын достался белым в ужасающем состоянии. От свирепствовавших здесь зимой страшных эпидемий умерших не успевали хоронить и сваливали в овраге у городской тюрьмы. Весною эти 12 тысяч трупов стали разлагаться, зловоние затопило несколько верст кругом. Целую неделю сформированные из пленных команды засыпали гноящийся овраг. Улицы города тоже являлись свалочным местом. Одних конских трупов пришлось вывозить из Царицына и пригородов более четырехсот. Уже через несколько дней после прихода добровольцев город стал оживать, улицы наполнились народом. С левого берега Волги сразу понавезли всякой живности и зелени, продукты быстро падали в цене, стали открываться магазины и лавки, которых не существовало. Все мало-мальски состоятельное или интеллигентное население было также истреблено. Первые дни генерал Врангель не мог отбиться от толп посетителей с неисполнимыми просьбами. Одна дама даже настойчиво требовала от него дать ей развод… Однажды Петру Николаевичу доложили о приходе отставного генерала-от-кавалерии, который оказался крупным красивым стариком в штатском. -- Ваше превосходительство, -- заговорил тот вежливо, -- знаю, как вы заняты и не смею отнимать времени. Я -- генерал Эйхгольц, в молодости служил ординарцем при генерале Михаиле Дмитриевиче Скобелеве. По смерти генерала его сестра, княгиня Надежда Дмитриевна Белосельская передала мне академический знак покойного. Я хранил его как святыню. Большевики окончательно ограбили меня, однако знак мне удалось сохранить. Сам я уже одной ногой в могиле. Я хотел бы, чтобы этот дорогой мне знак украшал грудь достойную. Прошу вас не отказать его принять. Эйхгольц передал Врангелю серебряный академический знак генерала М. Д. Скобелева. Барон принял его, поблагодарил и спросил, не может ли быть чем-то полезен. -- Благодарю вас, -- твердо сказал Эйхгольц, блеснув глазами, -- я в настоящее время устроился и зарабатываю уроками достаточно для своего пропитания. В армии же я привык служить, работая полным паром, теперь это особенно необходимо. Однако здоровье и лета мне так служить уже не позволяют, а обременять собой армию не хочу. Долг же свой перед Родиной я выполнил, отправив в ряды армии трех сыновей. Двое из них уже погибли. В конце июля красные войска, окруженные со всех сторон и прижатые к Волге, бежали и под сокрушительными ударами генерала Покровского пал Камышин. За эту трехдневную операцию многие части врага почти полностью уничтожили, взяли около 13 000 пленных, 43 орудия и массу пулеметов. В Камышине было захвачено 12 паровозов, более 1000 вагонов, большое количество снарядов и патронов, 3 вагона шанцевого имущества и другие большие запасы. Тем не менее, генерал Врангель знал по письмам из Екатеринодара, от приезжающих оттуда, что в Ставке им недовольны. Генерал Романовский громко обвинял барона в "оппозиции" главному командованию, о чем Петр Николаевич вспоминал: "Это служило камертоном и для прочих чинов штаба. Не сомневаюсь, что значительную роль играли здесь секретные сводки и "информация вверх" пресловутого Освага. Чья-то незримая рука искусно вела закулисную игру. Еще в бытность мою в Ростове мне попалась в руки одна из секретных информационных сводок донского штаба. Отмечая благожелательное ко мне отношение местного населения, она упоминала вскользь, что "среди обывателей ходят слухи, что в ближайшее время Врангель явится преемником генерала Деникина". Я тогда же, показывая сводку генералу Юзефовичу, сказал ему, что фраза эта помещена неспроста, а несомненно с задней мыслью вселить в Главнокомандующего предубеждение против ближайших помощников. Впоследствии я имел случай убедиться, что подозрения мои были вполне основательны и что чья-то злая воля удачно использовала слабые струны Главнокомандующего". В Царицыне постепенно налаживался мирный уклад жизни, широко распахнули двери магазины, кинематографы, кафе. Однако, как обычно в прифронтовых городах, тут в первое время начался разгул, скандалы и пьяные дебоши. Генерал Врангель беспощадной рукой положил им конец. Когда несколько офицеров во главе с астраханским есаулом учинили в Городском Собрании стрельбу, битье окон и посуды, во время чего пропала часть столового серебра, барон предал всех военно-полевому суду по обвинению в вооруженном грабеже. Суд приговорил известного пьяницу и дебошира есаула расстрелять, остальных - к другим наказаниям. Несмотря на обращенные к Врангелю ходатайства губернатора, астраханского войскового штаба и ряда уважаемых лиц, приговор привели в исполнение, а приказ на данную тему расклеили во всех общественных и увеселительных местах города. + + + После того как в конце июля Кавказская армия (Кавармия) генерала Врангеля взяла город Камышин, он считал: "Обстановка повелительно требует полного использования камышинской победы и неустанного продвижения на Саратов, дабы не дать красным закончить сосредоточение и вырвать у нас инициативу. Однако полное расстройство снабжения вследствие невозможности иметь впредь до падения Астрахани водный транспорт, крайнее истощение частей Кавармии, сделавшей за три месяца с непрерывными боями более тысячи верст и огромный некомплект в единственно боеспособных кубанских частях исключает возможность дальнейшего продвижения Кавармии на Саратов… Горькое чувство овладело мною. Я ясно отдавал себе отчет, что ошибочная стратегия Главнокомандующего неминуемо сведет на нет все наши военные успехи, достигнутые такой дорогой ценой. Второй уже раз успехи моей армии сводились на нет тем, что легшие в основу оперативного плана обещания Главнокомандующего передачи мне сил, необходимых для успешного завершения операции, не выполнялись. Сосредоточив все внимание на казавшемся ему главнейшим "Московском" направлении, главное командование уделяло Добровольческой армии все свои заботы. Нелады между Главнокомандующим и Кубанским правительством тяжело отражались на снабжении моих частей. Низшие органы штаба Главнокомандующего проявляли в отношении нужд далекой сердцу генерала Деникина Кавказской армии полную невнимательность". Поэтому Петр Николаевич обратился к Главнокомандующему ВСЮР А. И. Деникину с официальным письмом, которое явилось аналитическим обзором сложившейся обстановки на высших эмоциональных нотах, выдержки из какого цитируем: "Милостивый Государь Антон Иванович. В минуту казавшейся неизбежной гибели Великой России, когда Армия развалилась, общество трусливо попряталось по углам и обезумевший народ грабил и жег Родную Землю, Вы подняли выпавшее из рук генерала Корнилова знамя "спасения Родины". Под сень этого знамени стекались те, кто не потерял еще веры в спасение России, кто, веря в Вас, шел за Вами на служение Родной Земле. В числе них был и я. Скоро год, как я в рядах Армии иду за Вами, страдая душой при виде потоков русской крови, пролитых братской рукой, при виде мерзости запустения Родной Земли, но незыблемо веря в светлое будущее России. Служа с Вами одному великому делу, являясь ныне одним из Ваших ближайших помощников и прожив целый год в рядах водимых Вами войск, я связан с Вами как солдат. Как человек, я обязан Вам тем неизменно сердечным отношением, которое особенно чувствовалось во время перенесенной мною смертельной болезни. Всю жизнь свою я честно и прямо высказывал свои убеждения и, будучи связан с Вами, и как служивший под Вашим начальством солдат, и как человек искренне Вам преданный, почитал бы бесчестным ныне затаить "камень за пазухой" и не высказать Вам все, что наболело у меня на душе. … Моя армия разбила противника под Великокняжеской и погнала его к Царицыну… Трехнедельный поход с беспрерывными тяжелыми боями армия совершила по безлюдной и местами безводной степи… Сплошь и рядом батареи в разгаре боя прекращали огонь за неимением снарядов; первая колонна генерала Улагая десять дней наступала, не имея ни одного сухаря; раненые отправлялись в тыл за триста верст воловьими подводами... Мы овладели укрепленной позицией противника на реке Есауловский Аксай и, донося Вам о новом успехе и вновь прося о подкреплениях, я писал: "то, что ныне может быть достигнуто ценою малой крови, в будущем потребует потоков ее и источник ее может иссякнуть", "сегодняшний успех может обратиться в Пиррову победу". На следующий день я вновь телеграфировал: "за всю Северокавказскую операцию я не просил у Вас ни одного человека, ныне решаюсь на это в сознании полной необходимости..." Я получил уклончивый ответ, что подкрепления мне могут быть даны лишь за счет войск, действовавших на Астраханском направлении, что приостановит "успешно развивающуюся операцию", а вскоре генерал Романовский уведомил меня телеграфно, что мне высылаются танки, на артиллерию же и пехоту я рассчитывать не могу. Железная дорога не была еще восстановлена, танки к походу армии к Царицыну поспеть не могли, да и одной конницей, при отсутствии пехоты в армии, хотя бы с помощью танков, овладеть Царицыном я рассчитывать не мог. Весь поход к Царицыну я шел со своими частями, живя с ними одной жизнью и сплошь и рядом ночуя в поле среди войск. Я ясно видел, что лишь надежда на скорый конец страданий, лишь близость богатого Приволжья дает им силу, пренебрегая лишениями, бить врага... Сзади нас стояла 200-верстная пустыня, 75 верст впереди был обещанный войскам Царицын. Выхода не было - я с неизъяснимой болью в сердце продолжал вести мои войска через пустыню к могиле, остановиться у края которой уже не мог... Ободранные, изголодавшиеся и обескровленные войска подошли к Царицыну. Двухдневные упорнейшие атаки разбились о сильнейшую технику и подавляющую численность врага, и армия, как ломовая лошадь, стала, с трудом переводя дыхание... Ударная группа генерала Шатилова из 4-го конного корпуса и двух дивизий 1-го и 2-го Кубанских корпусов потеряла за первый лишь день 1000 человек. К вечеру второго дня боя в 4-м конном корпусе оставалось четыре снаряда. Полки рядом тяжелых боев превратились в сотни, большая часть офицеров выбыла из строя... Только тогда, после кровавого урока, армия получила помощь: танки, 7-я пехотная дивизия, шесть батарей тяжелой и легкой артиллерии были направлены ко мне, и с помощью всех этих средств после двухдневного кровопролитнейшего боя Царицын пал. На следующий день Вы приехали поздравить войска с победой и, выслушав мой доклад о состоянии армии, отдали директиву, коей донцам предписывалось протянуть правый фланг до Волги, Кавказской же армии - составить Ваш резерв. Уже через сутки, отбыв в Ростов, Вы отменили свое решение, приказав армии продолжать неустанное преследование противника правым берегом Волги, одна дивизия по Вашему приказанию переброшена на левый берег реки, имея задачей прервать сообщение Астрахани с Саратовым... Обещанный войскам армии отдых был отменен и наступление возобновилось. Противник решил во что бы то ни стало удерживать Камышин, объявленный красными "крепостным районом" и усиленно укрепленный… Безмерной доблестью и последним напряжением сил армия в решительном бою разбила противника у Балыклеи, на плечах его овладела Камышинской позицией и блестящим маневром, прижав красных к Волге, уничтожила почти полностью Камышинскую группу противника. Не взирая на новые кровавые потери, все части армии были брошены для преследования врага. Последний, учитывая угрозу Саратову, сосредоточил против моей армии всю конницу 9-й и 10-й своих армий и, спешно снимая части с Уральского и Астраханского фронтов, перебрасывает их к Саратову. Полки дошли до 60 -- 100 шашек, материальная часть в полном расстройстве. Наступление армии захлебнулось, и противник сам перешел на всем фронте в наступление, с величайшим трудом пока сдерживаемое обескровленными войсками. Вместе с тем, из состава Кавказской армии перебрасывается в Добровольческую новая часть -Терская казачья дивизия. Представленные мною Вам соображения о необходимости скорейшего завершения Астраханской операции, дабы обеспечить тыл армии при движении ее на север, одобрения не получили, и генералом Романовским мне было телеграммою указано, что Астраханское направление имеет второстепенное значение… Кавказская армия надорвана непосильной работой. Обескровленная, нищая и голодная, она сильна лишь своей доблестью, но и доблесть имеет свой предел -испытывать ее бесконечно нельзя… В то время как Добровольческая армия, почти не встречая сопротивления в своем победоносном шествии к сердцу России, беспрерывно увеличивается потоком добровольно становящихся в его ряды опамятовавшихся русских людей, Кавказская армия, прошедшая за три последних месяца с непрерывными боями более тысячи верст и взявшая число пленных, в десять раз больше, нежели она сама, истекая кровью в неравной борьбе и умирая от истощения, посылает на Добровольческий фронт последние свои силы. В то время как в рядах Добровольческой армии сражаются части, имеющие в своих рядах 70% офицеров (7-я пехотная дивизия), полки Кавказской армии ведут в бой есаулы, а сотни и роты - урядники и приказные… Быть может, я ошибаюсь. Быть может, причина несчастий моей армии кроется в том, что я, а не другой, стою во главе ее… Безмерно любя свою Родину, я не могу не принимать близко к сердцу все вопросы ее бытия; подчас как человек я могу не сочувствовать тому или иному Вашему требованию, но как солдат, раз пойдя за Вами, я первый подам пример беспрекословного повиновения. Моя жизнь на глазах у всех, я действую прямо и открыто, и мои сотрудники свидетели того, как пресекал я в корне малейшую попытку к интриге. Моя совесть чиста и упрекнуть мне себя не в чем; но мысль, что я, оставаясь во главе моей армии, могу невольно явиться палачом ее, не дает мне покоя... С открытым сердцем, не допуская недомолвок, я пишу Вам, рассчитывая на Ваш такой же откровенный ответ. Уважающий Вас и сердечно преданный П. Врангель". Ответ генерала Деникина пришел Врангелю к середине августа, цитируем из него также выдержки: "Милостивый Государь барон Петр Николаевич! Я в рядах Добровольческой армии почти с момента ее возникновения и с 31-го марта 1918 года стою во главе этой армии, а затем Вооруженных сил Юга России. Зарождалась Армия, не имея ничего: первые пушки были выкраденные, весь 1-й Кубанский поход, да в значительной степени и 2-й, Армии приходилось снабжать себя боевыми припасами от противника. В момент, когда я принял командование Армией, в боевом комплекте имелось едва по 10 -- 20 выстрелов на орудие, патронов в запасе не было совсем, собирали растерянные большевиками при отступлении их к Екатеринодару. Вся история Добровольческой армии, а затем Вооруженных сил на Юге России, имеет характер напряженной, упорной, героической борьбы материально нищей, но богатой духом армии со значительно превосходным и гораздо лучше снабженным противником, борьбы, в которой, невзирая на превосходство сил и снабжения противника, подчиненные мне войска своей доблестью и верой в правоту своего дела неизменно побеждали. Правда, эти победы давались не даром и многим из подчиненных мне начальников задачи казались не по силам, и мне иногда бросались упреки и давались советы, следуя которым армии Юга России, вероятно, не достигли бы настоящих результатов. Но должен сказать, что я, несмотря на все трудности, переживаемые различными участками фронта, ни разу не слышал упрека в несправедливости и лицеприятии и впервые слышу это от Вас. Обвинение это тяжкое, но не с целью оправдаться я отвечаю Вам, а с целью восстановления истории вопроса, как она рисуется мне… Операцию на Царицын можно было вести двояко: или идти на шее разбитого врага, не давая ему опомниться и приготовиться к встрече, или выждать технические средства, которые Вам были обещаны и ни на один день не запоздали. Это можно было определить только на месте - не перегружена ли лошадь, везущая кладь. Вы писали, что не двинетесь вперед ни на шаг, несмотря на все приказания. Но хотя Вас никто не заставлял и не стеснял во времени, Вы решили избрать первый способ действий - идти напролом - и это сделали, не ожидая технических средств, которые, Вы знали, будут, как только будет готова железная дорога. Эти средства, равно как и 7-ю дивизию, Вы получили не после кровавого урока и не вследствие его, а как только была готова железная дорога и обоз и артиллерия 7-й дивизии были запряжены. Усилить Вас не 7-й дивизией было нельзя, так как для этого надо было бы остановить успешное продвижение Добровольческой армии и вытягивать части из боя. Вы пишите, что "обещанный войскам отдых был отменен и наступление возобновилось". Наступление возобновилось, но не по моему капризу, а потому, что этого требовала обстановка, и приказ начать наступление был отдан не мной, а Вами. Мотивы, почему Ваш доклад о сведении всех Кубанских частей в один корпус не встретил сочувствия, Вам известны, но частично было предложено сократить число штабов, не формировать 4-й Кубанской дивизии, расформировать 4-й конный корпус. Вы этого не сделали… Вы недовольны, что Ваше предположение относительно Астраханской операции не получило одобрения. Можно ли было начинать операцию на Астрахань в то время, как с севера против Кавказской армии сосредоточены были крупные силы. Ведь поворот части наших сил на юг повел бы немедленно туда же и противника, и он ударил бы по нашим сообщениям, не только по Вашим, но и по Донским. На мои по этому поводу соображения Вы ответили, что, понятно, эту операцию можно предпринимать только после разбития Камышинской группы. Камышинская операция кончилась и теперь армия едва сдерживает фронт, можно ли при этих условиях серьезно говорить о повороте на Астрахань, и что было бы теперь, если бы этот поворот состоялся раньше. Вопросы снабжения… действительно у нас хромают, и Вы знаете, что вполне наладить это дело при общей разрухе промышленности, при расстройстве транспорта, при самостийности Кубани - выше моих сил. Все меры, какие возможно, принимаются… Какие же основания были у Вас бросить мне обвинение в особом благоприятствовании Добровольческой армии, какие конкретно данные Вы можете привести? Разве не исключительно стратегические соображения все время руководили мной? Ведь когда генерал Май-Маевский вел героическую, неравную борьбу в Донецком бассейне, у него взяли на Царицынское направление три дивизии, хотя Вы считали силы Добровольческой армии совершенно недостаточными. Была взята дивизия с Северного Кавказа, невзирая на протесты генерала Ляхова и Терского Атамана. Неужели же теперь, когда перед нами огромная перспектива в виде Киева, Одессы, Курска, нам следует от них отказаться и гнать войска только к Саратову?.. Вы пишите, что в то время, как Добровольческая армия, почти не встречая сопротивления, беспрерывно увеличивается притоком добровольно становящихся в ряды ее опомнившихся русских людей, Кавказская армия, истекая кровью в неравной борьбе и умирая от истощения, посылает на Добровольческий фронт последние свои силы. Согласуется ли это, хоть в малейшей степени, с действительностью? Ведь под этими последними силами надлежит разуметь 2-ю Терскую дивизию, едва насчитывающую 520 шашек, сведенную в бригаду и по Вашему отзыву и по отзыву Атамана совершенно небоеспособную, по крайней мере в семь раз меньшую в сравнении с теми силами, которые Вы рекомендовали взять из Кавказской армии. И Вы знаете, что в это же время к Вам идут шесть пластунских и стрелковых батальонов, четыре конных полка (не считая двух калмыцких полков). Вы меня вините в том, что в Добровольческую армию поступают добровольцы, а Вас не укомплектовывают. Вы прекрасно знаете условия пополнения. Русские люди на Вашем пути такие же, как и на пути Добровольческой армии: в свое время, оценивая Царицынское направление, Вы их настроение предполагали даже лучше, чем в Малороссии. Ну а воздействовать на Кубань, к сожалению, в большей мере, чем я это делаю, не могу, равно как не могу их заставить брать к себе в полки "солдатских" офицеров. Издали у других все кажется лучше. Вам кажется, что Добровольческая армия идет, не встречая сопротивления, но Вы не учитываете, что в то время, как собственно Кавказская армия занимает фронт в 40 верст, в это же время фронт Добровольческой армии почти 800 верст; что спасать создавшееся трудное положение на Донском фронте будет все та же Добровольческая армия. В свое время я от генерала Краснова получал упреки, что я добровольческие части разворачиваю где-то в Донецком бассейне, а не шлю к нему на фронт. Теперь я от Вас и от генерала Сидорина получаю требования Добровольческие части посылать в Кавказскую и Донскую армии. Не ирония ли в параллели тех упреков, которые я от Вас получил теперь и которые получил от Вашего начальника штаба в апреле, когда он представлял выдержки из Вашего письма, отстаивавшего Царицынское направление… Странно мне все это писать; ведь это так просто восстановить при малейшей объективности. Еще более странно входить в обсуждение личных отношений. Никто не вправе бросать мне обвинения в лицеприятии. Никакой любви ни мне не нужно, ни я не обязан питать. Есть долг, которым я руководствовался и руководствуюсь. Интрига и сплетня давно уже плетутся вокруг меня, но меня они не затрагивают и я им значения не придаю, и лишь скорблю, когда они до меня доходят. Уважающий Вас А. Деникин". В конце концов эту переписку Врангель резюмировал в своих мемуарах: "Ответ Главнокомандующего произвел на меня самое тяжелое впечатление. В нем ярко отразились стратегические взгляды Главнокомандующего: "Неужели же теперь", писал генерал Деникин, "когда перед нами огромная перспектива в виде Киева, Одессы, Курска, нам следует от них отказаться и гнать войска только к Саратову". Как и в "Московской директиве", в стремлении овладеть пространством забывались основные принципы стратегии. Главнокомандующий придал своему ответу полемический характер. Считая, что "если бы он следовал советам подчиненных ему начальников, то армии Юга России, вероятно, не достигли бы настоящих результатов", генерал Деникин не останавливался перед недостойными намеками… Не мог не знать генерал Деникин и того, что район действий Добровольческой Армии по сравнению с пустынным Задоньем неизмеримо более богат местными средствами и населением, могущим поставить добровольцев в войска, и когда он писал, что я просил сосредоточить Кубанцев в эти "не так уже безводные и голодные степи", "считая это направление наиболее блестящим и победным", он не только бросал мне недостойный намек, но и грешил против истины. Если доселе вера моя в генерала Деникина как Главнокомандующего и успела поколебаться, то после этого письма и личное отношение мое к нему не могло остаться прежним. Хотя письмо и вызвало раздражение против меня Главнокомандующего, но оно несомненно имело и благоприятные последствия. Штаб Главнокомандующего, получив, вероятно, соответствующие указания свыше, стал относиться к нуждам моей армии с полным вниманием". Так или иначе, но конфликт между столь непохожими людьми, полководцами Врангелем и Деникиным обречен был на неуклонное углубление. Трудно и сейчас просчитать весомость фактологии, аргументации той и другой стороны, но ясно, что Петр Николаевич был уверен, будто Деникин из-за личной неприязни к нему держит Кавказскую армию в "черном теле". Похоже, барон не очень хотел учитывать особенность этого времени -- пика белого наступления на Москву. А оно могло идти и грандиозно развивалось именно по линии Добровольческой армии Май-Маевского, а не прикованной к Царицыну Кавказской армии. + + + Между тем Совет Народных Комиссаров придавал овладению захваченным белыми "Красным Верденом" исключительное значение. На начало сентября красноармейский командующий здешними войсками Егоров поставил им задачу взять Царицын. Первое красное наступление 5 сентября 1919 года из последующих безуспешных трех этой осенью началось с того, что 28-я советская дивизия заняла село Орловку и, развернувшись, повела наступление на фронте река Волга - балка Грязная. Атаку поддержал мощный огонь ее наземной артиллерии и Волжской флотилии. Главный удар шел по дороге Прудки - Городище, где густые цепи противника решительно ринулись на добровольцев. Атакованный по всему фронту Саратовский пехотный полк, пополненный пленными, не выдержал, когда красные добежали до проволочных ограждений, саратовцы прекратили огонь и начали сдаваться. Потому вся здешняя позиция перешла в руки врага. Выдвинутый генералом Писаревым 4-й пластунский батальон пошел в контратаку через село Городище, но разбился о могучего противника. Восточнее белые гренадеры не могли высунуться из балки Мокрая Мечетка, держась с трудом. Красные наседали, тогда взвод 3-й Кубанской пластунской батареи снял папахи, перекрестился и стал в открытую у Городищенской церкви. Большевики, ураганно поливая свинцом, бросились в село, затопляя улицы, но артиллеристы в крови от ран, стоя среди убитых пластунов, били прямой наводкой, кося в упор атакующих. 4-я Кубанская и Сводно-Горская дивизии, ждавшие приказа в тылу, из-за холмистости не могли наблюдать бой, но почуяли неладное. Поседлали лошадей, вылетели на скаты балки Мокрая Мечетка и увидели, как геройски погибают пластуны. Конница не успела получить приказаний, но командующий 4-й Кубанской дивизией полковник Скворцов и командующий Горной дивизией полковник Шинкаренко, не сговариваясь между собой, молниеносно закричали: -- Шашки к бою! 4-ая Кубанская лавой обрушилась между Саратовским большаком и Городищем! Сводно-Горская рванула дорогой Прудки - Городище! Они обрушились так вдруг и стремительно, что победоносная красная пехота, успев ответить огнем, через минуты дрогнула, не выдержала казачьей и джигитской рубки, кинулась беспорядочно бежать. Белая конница, поредевшая от встречных пуль, гнала советских до проволочных заграждений. Разъяренные всадники пластали их в крошево, те или гибли, или сдавались. Почти до Орловки, с которой большевики начали наступать, прогнали остатки пехоты казаки и горцы, лишь там их остановил сильный артиллерийский огонь красного резерва. Одна эта конная атака белых полностью разгромила все прорвавшиеся части 23-й стрелковой дивизии, потерявшие, помимо массы убитых, 800 пленных и много пулеметов. Оставленные саратовцами окопы занял 4-й пластунский батальон. Так врангелевцы восстановили положение на самом угрожаемом направлении, окрылились и уверовали в победу. Генерал Врангель прибыл из Царицына на поле боя к станции Разгуляевка во время бесподобной атаки своей конницы. Ему доложили о другом опасном участке: приданный к 28-ой советской пехотной дивизии матросский полк под прикрытием сильнейшего артиллерийского огня с судов речной флотилии пошел в наступление между Волгой и Саратовским большаком. А там оборонительные работы еще не были закончены, проволочные заграждения местами отсутствовали. Почти не встречая сопротивления, как горох в дыру, матросы посыпались через участок, сданный саратовцами, и овладели всем правым флангом белых. Удалая большевистская матросня мгновенно двинулась дальше на юг, занимая на царицынской окраине орудийный и французский заводы; потом их группа, миновав французский завод, уже затопала к домам города. Врангель приказал генералу Писареву атаковать прорвавшийся матросский полк во фланг гренадерами, также позвонил по телефону генералу Шатилову, чтобы он спешно выдвинул на окраину Царицына его конвой. Тот уже сам это сообразил и скомандовал - дивизион врангелевских конвойцев несся на рысях к матросам, которых белые особенно не любили брать в плен. В атаку конвойцев повел сам барон фон Врангель и они изрубили врага. Потом Петр Николаевич в автомобиле помчался к 4-й Кубанской дивизии, после своей атаки отошедшей в лощину у Разгуляевки, едва успевшей спешиться. Он приказал полковнику Скворцову атаковать матросов во фланг, стремясь их отрезать. Лишь затем барон поехал в уже вымерший, притихший Царицын, эвакуировавшийся от наступления красных. Тягостная и столь привычная за войны, прошедшие у Врангеля на глазах, картина: по улицам тряслись отходящие обозы, длинные транспорты раненых, кучки спешивших в тыл солдат обгоняли повозки, по обочинам брели растерянные обыватели с узлами домашнего скарба... У штаба стояли два грузовика, куда грузились последние телефонные и телеграфные аппараты. Тут же были поседланные для Врангеля и Шатилова кони и несколько конвойных казаков. Генерал Шатилов отдавал распоряжения последним штабным, отправляющимся на вокзал, где стоял готовый к отходу поезд штаба. Петр Николаевич приказал отправить штабной поезд на станцию Сарепта, а автомобилям штаба ехать через мост за Царицу и там ожидать приказаний. Он с генералом Шатиловым сели на коней, поскакали с ординарцами и конвойными казаками к северной окраине города, где наседали матросы. Они рысили у вокзала, когда над головами прогудел снаряд. Он врезался в один из железнодорожных пакгаузов -- взрыв, черный клуб дыма! Как бы озабоченно пыхтя, оттуда отходил поезд штаба. Другой снаряд ударил недалеко от кавалькады всадников в дом и он вспыхнул костром... Стреляла прорвавшаяся с севера красная флотилия. Навстречу показался конвоец с донесением. Он, сбивая с потного лба папаху на затылок, весело доложил, что другие конвойцы, спешившись, атакуют сейчас орудийный завод, откуда отходит матросня. Приободрились генералы и поскакали к хутору Лежневу, где был генерал Писарев. Уже темнело, бой впереди затих, лишь изредка гремели орудийные выстрелы. -- Отходящих частей не видно. Вероятно, войска удержались, -- заметил генерал Шатилов. Врангель с надеждой согласился: -- Наша контратака во фланг должна была остановить противника. Я не дождался самой атаки, но думаю, что противник отброшен. Подъехали к Лежневу, когда стало совсем темно. Во дворе усадьбы мирно стояли кони, в окнах уютным камельком светился огонь. -- Положение полностью восстановлено! -- доложил генерал Писарев по только что пришедшему донесению с правого фланга. Как выяснилось, получивший от Врангеля приказ полковник Скворцов с тремя полками 4-й Кубанской дивизии и 3-м Кабардинским полком великолепно атаковал красных. Полки, окрыленные первым успехом, несмотря на жестокий огонь с судов, пошли в атаку и смяли матросов. Те, понимающие беспощадную ненависть к себе за "революционную удаль", как всегда, ожесточенно оборонялись и как всегда были уничтожены почти полностью. Одновременно подошедший на рысях, спешившийся на царицынской окраине конвой Врангеля выбил головорезов в тельняшках и с французского завода. Много пулеметов захватили, а людей пленными в таком смертном бою, понятно, взяли мало -- всего около 500 человек. Остатки красных бежали за линию Рыков -Орловка. Двинутая из села Городище гренадерская пехота заняла правофланговый участок былой укрепленной позиции, полностью вернув положение. Из воспоминаний В. Даватца: "Врангель сказал: "Едем в корпус Писарева, у него сегодня будет горячо". Небольшой "Форд" рванулся с места. Когда мы достигли окраины города, то застали там смятение. Было заметно, что на берегу Волги происходит что-то необычное. Колонна за колонной мимо нас шли солдаты, некоторые с винтовками, другие без; вид у них был обреченный. Лицо Врангеля помрачнело, чувствовалось, что он с трудом сдерживал себя. Внезапно он приказал остановиться и встал. Тут же его окружила толпа. -- Откуда? Какой части? -- в его голосе послышались незнакомые нотки. -- Установить пулеметы -- никого не пропускать! -- Ваше превосходительство, красные прорвали оборону! -- Оставаться здесь, женщинам вернуться домой, детей с дороги убрать… Конная сотня генерала галопом припустилась за дезертирами. -- Ваше превосходительство, генерал Шатилов приказал… -- начал есаул. -- Коня! -- оборвал его Врангель. -- Покровский (адъютант Врангеля), ждите меня на мосту! Вскочив на коня, он, сопровождаемый сотней, исчез в клубах пыли". Из мемуаров капитана Булгакова: "Наша тонкая линия обороны испытывала сильное давление и была под угрозой прорыва. Красные шли в атаку тесными рядами, мы могли различать их лица и слышать их крики и ругань. Я взглянул направо и увидел двух приближающихся рысью всадников; это были генерал Врангель и его знаменосец. Генерал проскакал мимо меня, я увидел, как он достал саблю. Спустя мгновение он повел в атаку свою конвойную сотню. Они врезались в шеренги красных. Матросы, оказавшиеся на их пути, подрывали себя гранатами, с криками: "Полундра!" -- выдергивая предохранители. Остальные бежали к Волге и бросались вниз с прибрежных утесов, находя там свою гибель. Наши обескровленные роты были спасены". Из воспоминаний командующего Горной дивизией полковника Шинкаренко: "На холме впереди мы увидели группу всадников и черно-желтый флаг Святого Георгия -- Врангель со штабом. В наше время едва ли не единственное место, где можно увидеть командующего на поле боя, -- полотна Гро и Верне в Лувре. Мы же видели его воочию -- высокого, худого, в коричневой казачьей черкеске с закатанными рукавами, заломленной на затылок папахе и с казацким кинжалом на поясе. -- Благодарю вас, Шинкаренко, фантастическая атака! -- сказал он, протянув руку с длинными пальцами. -- Мой конвой тоже участвовал в атаке -- они порубали матросов на правом фланге. Еще раз спасибо. Право, великолепная атака. Не забудьте сделать представление к наградам, да не скупитесь!" + + + Теперь советские ограничивались артиллерийским огнем по всему фронту от Волги до балки Грязной. Лишь к северу от Городища красные около шести часов вечера попытались снова наступать и взяли, было, часть окопов, но контратака белых и этих отбросила к Орловке. Генерал Врангель снова бодро вернулся в Царицын. На вокзале он получил переданные по телефону донесения генералов Улагая и Савельева, останавливавших красное наступление на других направлениях. Бой белой конницы у Котлубани также принес успех. С утра 5 сентября части 37-й, 38-й и 39-й стрелковых советских дивизий перешли в наступление на станцию Котлубань и потеснили передовые эскадроны конной группы генерала Улагая из 1-й конной, 2-й и 3-й Кубанских дивизий, Ингушской конной бригады. Улагай умышленно дал их атаке развиться до моста через реку Котлубань, а потом стремительно контратаковал всей массой конницы, поддержанной огнем нескольких бронепоездов. Пехота красных бросилась бежать, у них захватили четыре орудия, 60 пулеметов и более 4000 пленных. Генерал Савельев, против которого противник на рассвете 5 сентября тоже перешел в наступление, заслонившись частью сил с фронта, обрушился своей конницей на левый фланг красных. Он разбил их, захватив семь орудий, 30 пулеметов и 1370 пленных. За этот день Кавармия взяла у врага всего 11 орудий, 104 пулемета и около 7000 пленных. Врангель остался ночевать на вокзале. Он крепко заснул в кабинете начальника станции на бурке, постеленной на диване, подложив под голову седельную подушку. 6 сентября красные возобновили атаки на всем фронте между Волгой и Доном. Частям генерала Писарева в течение дня пришлось неоднократно переходить в контратаки. Белые снова удержали все свои позиции. На левом фланге генерал Улагай опять одержал крупный успех, захватив 1590 пленных и пулеметы. Генерал Савельев, преследуя разбитого накануне противника, довершил его поражение, также получив пленных и пулеметы. Ночью на Царицын налетели советские аэропланы, как-то "малодушно" сбросив несколько бомб, какие не причинили вреда. Петр Николаевич с генералом Шатиловым и небольшим оперативным штабом окончательно вернулись в город, хотя штаб армии пока оставили в поезде на Сарепте. К вечеру прибыли в Царицын на подмогу Кавармии танки, и при их помощи до 9 сентября 1919 г. врангелевские части довершили разгром 2-й и 10-й красных армий в этом сражении под Царицыном. В октябре проездом из Пятигорска в Таганрог, где была Ставка Главнокомандующего ВСЮР, заехал навестить Врангеля главнокомандующий войсками Северного Кавказа генерал Эрдели. Петр Николаевич вспоминал: "Он, между прочим, сообщил мне о дошедших до него слухах, будто бы между мною и генералом Деникиным за последнее время "нелады". Говорили, что я разошелся с Главнокомандующим не только в вопросах военных, но и политических. Имя мое будто бы противопоставлялось генералу Деникину правыми общественными кругами, недовольными политикой командования. Все это, конечно, не имело оснований. Сидя безвыездно в Царицыне, я был далек от политической жизни. Из крупных общественных деятелей я мало кого знал. Однако, в нездоровой атмосфере тыла чья-то незримая рука продолжала вести недостойную игру". 17 октября 1919 г. все части фронта Кавказской армии перешли в очередное наступление. Сломив ослабленного предыдущими неудачами противника, взяв несколько тысяч пленных, большое число орудий и пулеметов, врангелевцы к концу октября вышли главными силами на линию Дубовка - хутор Шишкин. Таким образом, этот разгром третьего советского наступления на Царицын увенчал предыдущие два. В шестинедельных упорных боях Царицынская группа большевистских войск, в состав которой вошли части 2-й, 4-й, 10-й и 11-й красных армий, была столь жестоко разбита, что опасность Царицыну устранили на долгое время. Главнокомандующий поздравил армию с победой, отметив в телеграмме, что "талантливое руководство командующего армией и доблесть войск обеспечили победу". Из приказа по Кавказской армии (даты -- по старому стилю): "Два месяца тому назад противник, собрав многотысячные полчища, бросил их на Царицын. Истомленные четырехсотверстным походом через Калмыцкую степь, с рядами, поредевшими в кровавых боях под Великокняжеской, Царицыном и Камышином, Вы были сильны одной лишь доблестью. Бестрепетно приняли Вы удар во много раз сильнейшего врага. Отходя шаг за шагом, с безмерным мужеством отбивая жестокие удары противника, Вы дали мне время укрепить Царицын и собрать на помощь Вам войска. В решительном сражении 23-го -- 26-го августа Вы разгромили II-ю и Х-ю неприятельские армии и десятитысячную конницу врага, наступавшие на Царицын с севера. 18000 пленных, 31 орудие и 160 пулеметов стали Вашей добычей. Обратясь на юг, Вы в боях с 1-го по 10-ое сентября нанесли полное поражение обходившим Вас с тыла частям IV-й и ХI-й неприятельских армий, вновь захватив 3000 пленных, 9 орудий и 15 пулеметов. Выдвинув подкрепления, враг с мужеством отчаяния через 15 дней пытался повторить удар. В боях с 28-го сентября по 3-е октября все бешеные атаки его отбиты, а 4-го октября армия перешла в наступление. Ныне противник отброшен к северу от города на 50 верст, и Царицыну в настоящее время опасность не угрожает. Блестящая разработка операции штабом армии во главе с генералом Шатиловым, прекрасное руководство боем старших начальников Улагая, Писарева, Топоркова, Бабиева, Савельева и Мамонова, доблесть начальников всех степеней и беззаветная храбрость войск обеспечили победу. Ура Вам, славные орлы Кавказской армии. Генерал Врангель". Зеницей деникинского штурма Советской России стали сентябрь и начало октября 1919 года. 20 сентября части ВСЮР взяли Курск, 30 сентября -- Воронеж. 14 октября ударные полки Белой Гвардии победоносно вошли в Орел, а 17 октября ими был занят пункт наибольшего продвижения деникинцев к Москве -- Новосиль Тульской губернии. Большевики, чтобы спасти положение, к началу октября разделили свой Южный фронт на два. Южным стал командовать Егоров, Юго-Восточным -- Шорин, тоже бывший полковник императорской армии. Стратегически обеспечил готовящийся отпор белым выпускник Александровского военного училища и Академии Генштаба, начальник Оперативного управления 1-й армии на Первой мировой войне, потом командир пехотного полка, бывший полковник С. С. Каменев, ставший с июля 1919 года главнокомандующим Вооруженными силами Советской Республики. План красных имел целью прорвать деникинский фронт на стыке Добровольческой и Донской армий. Разъединив их, добровольцев отрезали от донского казачества -- терялась спайка двух главных сил войск Деникина. + + + Петр Николаевич Врангель прибыл в Ростов-на-Дону 20 октября. Главнокомандующий мог принять его в своей ставке в Таганроге лишь на следующий день, и генерал решил побывать в театре. Приняв и отпустив встречавших его должностных лиц, Врангель вдвоем со своим спутником графом Гендриковым пошел с вокзала пешком до театра, где взял ложу во втором ярусе. Они расположились в глубине ложи и с интересом вслушались в идущий музыкальный спектакль "Птички певчие". Исполнители и постановка были неважные, но фронтовикам, не видящим ничего подобного месяцы и годы, радостно послушать любую сценическую музыку.  Генерал барон П.Н.Врангель в Харьковском институте. В начале декабря (по новому стилю) 1919 года он станет командующим Добровольческой армией и главноначальствующим Харьковской области В антракте Петр Николаевич разглядывал публику в зале: "Нарядные туалеты дам, дорогие меха и драгоценные камни вперемешку с блестящими погонами и аксельбантами военных придавали толпе праздничный, нарядный вид, заставляя забывать тяжелую обстановку смуты…" Когда антракт кончился и в зале потухли огни, занавес долго не поднимался. Наконец на авансцену вышел господин и обратился к публике: -- В то время, как мы здесь веселимся, предаваясь сладостям жизни, там на фронте геройские наши войска борются за честь Единой, Великой и Неделимой России! Стальной грудью прикрывают они нас от врага, обеспечивая мир и благоденствие населению... Мы обязаны им всем, этим героям и их славным вождям. Я предлагаю вам всем приветствовать одного из них, находящегося здесь - героя Царицына, командующего Кавказской армией, генерала Врангеля! Яркий луч прожектора метнулся к ложе Врангеля, осветив его, оркестр заиграл туш. Взвился занавес, труппа со сцены и повернувшиеся к ложе зрители зааплодировали. Не дождавшись конца действия, барон Врангель с графом Гендриковым постарались неприметно выйти из театра. На улице решили пройти в гостиницу "Палас" и поужинать в ее ресторане. Однако как только они показались в ресторанном зале "Паласа", переполненном народом, раздались крики "Ура!". Все ужинающие встали из-за столов, оркестр не менее яростно, чем только что театральный, заиграл туш. Едва Петр Николаевич присел за свободный столик, как со всех сторон к нему потянулись бокалы с вином: заклинали выпить или хотя бы чокнуться. Генерала обступили знакомые и незнакомые, поздравляя с последними победами, расспрашивая о положении на фронте. Засыпали вопросами, среди которых назойливо звучали эдакие: -- Ну, как отношения ваши с генералом Деникиным? Правда ли, что вы окончательно разошлись с Главнокомандующим? Как спектакль не досмотрел, так пришлось барону отказаться и от ужина, он поспешил вернуться к себе в поезд. На следующий день генерал Врангель был принят был в Таганроге Главнокомандующим и его начальником штаба Романовским. Внешне Деникин был любезен, но за этим чувствовался холод. Прежней сердечности уже не было и в помине. После обеда Антон Иванович пригласил Врангеля в свой кабинет, где они беседовали более двух часов. Общее стратегическое положение, по словам генерала Деникина, было блестяще. Однако барон думал иначе: "Главнокомандующий, видимо, не допускал мысли о возможности поворота боевого счастья и считал "занятие Москвы" лишь вопросом месяцев. По его словам, противник, разбитый и деморализованный, серьезного сопротивления оказать не может". Врангеля раздражило, что Деникин, "указывая на карте на левый фланг нашего бесконечно растянувшегося фронта", где действовал сборный отряд генерала Розеншильд-Паулина, с улыбкой заметил: -- Даже Розеншильд-Паулин, и тот безостановочно двигается вперед. Чем только он бьет врага - Господь ведает. Наскреб какие-то части и воюет. Восстанию Махно в тылу Деникин также не придавал серьезного значения: -- Все это мы быстро ликвидируем. Англичан Главнокомандующий обвинил как "ведущих все время двойную игру", негодовал на грузин и поляков: -- С этими господами я решил прекратить всякие переговоры, определенно заявив им, что ни клочка русской земли они не получат. Врангель скрывал свои неудовольствие и горечь, а Деникин раздраженно говорил об "интригах" в Ростове, виновниками которых небезосновательно называл деятелей консервативной группы Совета государственного объединения, председателем которого являлся статс-секретарь А. В. Кривошеин -- будущий глава врангелевского правительства в белом Крыму. Негодующе говорил генерал Деникин о "самостийности казаков", особенно обвиняя кубанцев. Здесь Врангель ему сочувствовал: "Действительно, за последнее время демагогические группы кубанской Законодательной Рады все более и более брали вверх и недопустимые выпады против главного командования все чаще повторялись. С своей стороны, я продолжал считать, что самостийные течения, не имея глубоких корней в казачестве и не встречая сочувствия в большей части казачьих частей, не имеют под собой серьезной почвы, что грозный окрик Главнокомандующего может еще отрезвить кубанцев, а твердо проводимая в дальнейшем, определенная общеказачья политика даст возможность установить взаимное доверие и содружество в работе". Петр Николаевич сказал Главнокомандующему: -- Мое глубокое убеждение, что, если казачий вопрос не будет в ближайшее время коренным образом разрешен, то борьба между главным командованием и казаками неминуемо отразится на общем положении нашего фронта. Этот вопрос, по моему мнению, должен был быть поставлен ребром собирающейся в ближайшее время верховной власти края - Кубанской Краевой Рады. -- Хорошо, а как по вашему мнению можно разрешить этот вопрос? -- спросил Антон Иванович. -- Не посягая на казачьи вольности и сохраняя автономию края, необходимо сосредоточить в руках атамана всю полноту власти, оставив его ответственным единственно перед Краевой Радой, высшей законодательной властью в крае, и главным командованием, в силу существующих договорных отношений. Ныне действующая Законодательная Рада должна быть упразднена, а вся исполнительная власть сосредоточена в руках ответственного перед атаманом правительства. Соответствующий законопроект мог быть внесен в Краевую Раду какой-либо группой ее членов. Допуская возможность выступления левых оппозиционных групп, я предлагаю, воспользовавшись затишьем на фронте, отправить в Екатеринодар, под предлогом укомплектования и отдыха, некоторое число моих частей. Генерал Деникин задумался, потом протянул Петру Николаевичу руку со словами: -- Итак, карт-бланш! Прощаясь, Главнокомандующий приказал Врангелю прибыть на следующий день к его помощнику генералу Лукомскому в Ростов, где сам тоже будет. Вернувшись в Ростов, Врангель занимался приемом в своем поезде потока посетителей. Среди них были член правительственного Особого Совещания, бывший член Государственной Думы Н. В. Савич54, помощник начальника управления внутренних дел В. Б. Похвиснев, заехал и А. В. Кривошеин. После разговоров с ними у Врангеля сложилось "самое тягостное впечатление": "Картина развала в тылу стала перед мной во всей полноте. Слухи об этом развале, конечно, и ранее доходили ко мне на фронте, но в этот день впервые развал этот обрисовался передо мною полностью. На огромной, занятой войсками Юга России территории, власть фактически отсутствовала. Неспособный справится с выпавшей на его долю огромной государственной задачей, не доверяя ближайшим помощникам, не имея сил разобраться в искусно плетущейся вокруг него сети политических интриг, генерал Деникин выпустил эту власть из своих рук. Страна управлялась целым рядом мелких сатрапов, начиная от губернаторов и кончая любым войсковым начальником, комендантом и контрразведчиком. Сбитый с толку, запуганный обыватель не знал, кого слушаться. Огромное количество всевозможных авантюристов, типичных продуктов гражданской войны, сумели, пользуясь бессилием власти, проникнуть во все отрасли государственного аппарата. Понятие о законности совершенно отсутствовало. Бесконечное количество взаимно противоречащих распоряжений не давали возможности представителям власти на местах в них разобраться. Каждый действовал по своему усмотрению, действовал к тому же в полном сознании своей безнаказанности. Губительный пример подавался сверху. Командующий Добровольческой армией и главноначальствующий Харьковской области генерал Май-Маевский безобразным, разгульным поведением своим, первый подавал пример. Его примеру следовали остальные. Хищения и мздоимство глубоко проникли во все отрасли управления. За соответствующую мзду можно было обойти любое распоряжение правительства. Несмотря на огромные естественные богатства занятого нами района, наша денежная валюта непрерывно падала. Предоставленный главным командованием на комиссионных началах частным предпринимателям вывоз почти ничего не приносил казне. Обязательные отчисления в казну с реализуемых за границей товаров, большей частью, оставались в кармане предпринимателя. Огромные запасы, доставляемые англичанами, бессовестно расхищались. Плохо снабженная армия питалась исключительно за счет населения, ложась на него непосильным бременем. Несмотря на большой приток добровольцев из вновь занятых армией мест, численность ее почти не возрастала. Тыл был набит уклоняющимися, огромное число которых благополучно пристроилось к невероятно разросшимся бесконечным управлениям и учреждениям. Много месяцев тянущиеся переговоры между главным командованием и правительствами казачьих областей все еще не привели к положительным результатам и целый ряд важнейших жизненных вопросов оставался без разрешения. Внешняя политика главного командования была столь же неудачной. Отношения с ближайшими соседями были враждебны. Поддержка, оказываемая нам англичанами, при двуличной политике Великобританского правительства, не могла считаться в должной степени обеспеченной. Что касается Франции, интересы которой, казалось бы, наиболее совпадали с нашими, и поддержка которой представлялась нам особенно ценной, то и тут мы не сумели завязать крепких уз. Только что вернувшаяся из Парижа особая делегация в составе генерала А. М. Драгомирова, A. A. Нератова, Н. И. Астрова, графини С. В. Паниной, профессора К. Н. Соколова и других не только не дала каких-либо существенных результатов, но, отправленная без достаточной подготовки на месте, она встретила прием более чем безразличный и прошла в Париже почти незамеченной. Бессилие власти нашло свое отражение во всех сторонах жизни и престиж этой власти, несмотря на внешние стратегические успехи, быстро падал". На ростовской встрече Врангеля с Деникиным, Лукомским находился начальник отдела пропаганды и отдела законов Особого Совещания профессор К. Н. Соколов. Как специалист по государственному праву, он корректировал Временное положение об управлении Кубанским краем для его поправок на Краевой Раде. Сообща они условились, чтобы Врангель немедленно выехать в Екатеринодар и ознакомился с обстановкой на месте. Из Екатеринодара он должен был вернуться в Царицын, откуда отправить в Екатеринодар воинские части. У себя в поезде Петр Николаевич продолжал встречаться с разными влиятельными людьми, которые продолжали задавать вопросы о его "отношениях с генералом Деникиным", "разногласиях между Главнокомандующим" и бароном, передавать сплетни. По слухам из самой ставки, "об этом громко говорил и начальник штаба генерал Романовский, и ближайшие к генералу Деникину лица". Врангеля обвиняли в "оппозиции главному командованию", его близости к "оппозиционным консервативным группам". А. В. Кривошеин также рассказывал о недовольстве ставки Врангелем, ставил генералу Деникину в вину отсутствие определенной реальной программы и неудачный выбор сотрудников, заявляя: -- Люди государственного опыта и знания к работе не привлекаются. Ставка боится обвинения в контрреволюционности и реакционности, подчеркивая либеральный демократизм. Петр Николаевич резюмировал в мемуарах: "Ревнивый к своей власти, подозрительный даже в отношениях своих ближайших помощников, генерал Деникин боялся сильных, самостоятельных людей. Эта черта характера Главнокомандующего отлично учитывалась ближайшими к нему лицами, и на струнке этой охотно играли, как те, кто боялся за себя самого, так и те, кто искал развала нашего дела. "Секретные информации вверх" все время пугали генерала Деникина". В это время красные фронты, реализуя поставленную Совнаркомом задачу, получив мощное подкрепление, перешли в контрнаступление. Конница Буденного, значительно превосходящая числом белых кавалеристов, под Воронежем сломила эскадроны донцов генерала К. К. Мамонтова и кубанцев генерала А. К. Шкуро. 20 октября красноармейцы отбили Орел, 24-го -- Воронеж; возьмут Курск 17 ноября. Войска ВСЮР покатятся назад. Однако из Царицына Кавказская армия, закаленная и победоносная во главе с генералом Врангелем, уйдет лишь 17 января 1920 года, когда с ней уже не станет этого талантливого командующего. + + + В ноябре 1919 года план красных стратегов блестяще развивался. Тогда Деникин сменит командующего генерала Май-Маевского в Добровольческой армии на генерала Врангеля, включив туда конную группу генерала Мамонтова. Антон Иванович хотел выправить положение выдающимися способностями конника Врангеля. Да тут все лучшие кавалерийские генералы белых перессорятся, отчего Буденный, хотя и Георгиевский кавалер, но лишь бывший унтер-офицер, далеко погонит их части. Дело было так. На встрече генералов Деникина, Романовского и Врангеля в ставке Таганрога в начале декабря 1919 г. Главнокомандующий сразу сказал Петру Николаевичу: -- Ну-с, прошу вас принять Добровольческую армию. Генерал Врангель отвечал: -- В настоящих условиях едва ли смогу оправдать оказываемое мне доверие. Предлагавшиеся мною ранее меры уже являются запоздалыми, необходимые перегруппировки мы уже сделать не успеем и стратегического узла Харькова нам не удержать. Деникин его перебил: -- Да, Харьков, конечно, придется оставить. Это все отлично понимают, и оставление Харькова нисколько не может повредить вашей репутации. Барон довольно резко сказал: -- Я забочусь не о своей репутации, а о том, чтобы выполнить то, что от меня требуется. Не считаю себя вправе взяться за дело, которое невыполнимо. -- В таком случае все остается по-прежнему, -- мрачно проговорил Главнокомандующий. Вмешался генерал Романовский: -- Вашим отказом, Петр Николаевич, вы ставите Главнокомандующего и армию в самое тяжелое положение. Только что закончено сосредоточение нашей конницы в Купянском районе. Вы отлично понимаете, что руководить такой крупной конной массой, кроме вас, никто не может. При этих условиях вы не имеете права отказываться от этого назначения. Эти слова поколебали Врангеля, он произнес: -- Я прошу разрешения подумать. Во всяком случае, я считаю совершенно необходимым дать мне возможность выбрать своих ближайших помощников, в частности, во главе конницы должен быть поставлен хороший кавалерийский начальник. Пока конной группой руководит генерал Мамонтов, от конницы ничего требовать нельзя. Деникин заметил, что замена генерала Мамонтова может обидеть донцов. Однако, когда Врангель возразил, что после переброски из Кавказской армии еще одной конной дивизии, в конной группе будет более половины кубанцев, он согласился на замену Мамонтова генералом Улагаем. 9 декабря 1919 г. генерал-лейтенант барон П. Н. фон Врангель был назначен командующим Добровольческой армией и Главноначальствующим Харьковской области. 12 декабря красные вступили в Харьков. Прибывший к Врангелю оттуда полковник Артифексов восторженно отзывался о доблести оборонявшихся добровольческих войск, но докладывал о возмутительном поведении "шкуринцев" - чинов частей генерала Шкуро: -- Вместо того, чтобы в эти трудные дни сражаться со своими частями, они пьянствовали и безобразничали в Харькове, бросая на кутежи бешеные деньги. Сам генерал Шкуро находится на Кубани в отпуску и ожидается в армии со дня на день. Петр Николаевич телеграфировал Главнокомандующему: "Армия разваливается от пьянства и грабежей. Взыскивать с младших не могу, когда старшие начальники подают пример, оставаясь безнаказанными. Прошу отчисления от командования корпусом генерала Шкуро, вконец развратившего свои войска. Генерал Врангель". Ответа не последовало, однако спустя дни генерал Плющик-Плющевский из ставки в разговоре по телефону с Шатиловым сообщил, что "мы дали совет генералу Шкуро к вам не возвращаться". Врангель мемуарно заметил по этому поводу: "Генерал Деникин не мог решиться покарать недостойного начальника. Через несколько недель генерал Шкуро был назначен командующим Кубанской армией". Далее Петр Николаевич рассказывает: "Мне наконец удалось связаться с генералом Мамонтовым. Я приказал ему, обеспечивая частью сил добровольцев правый фланг, собрать кулак на своем правом фланге и, разбив находящуюся против него пехоту противника, ударить во фланг обходящей его коннице красных… Генерал Мамонтов стянул свои части в районе Попасовка-Товалжанка, завязав бой с противником в этом районе. Прибыл с нетерпением ожидавшийся мною генерал Улагай. Дав ему все необходимые указания, я просил его как можно скорее выехать в Купянск для принятия командования конницей". Вот как это описывает в своих мемуарах генерал Деникин: "Генерал Врангель назначил начальником конной группы достойнейшего и доблестного кубанского генерала Улагая. И хотя отряд этот был временный и назначение его, всецело зависящее от командующего армией, не могло считаться местничеством, оно вызвало крупный инцидент. Мамонтов обиделся... Самовольно покидая корпус, не без злорадства сообщал, как полки под давлением противника панически бежали… А между тем конница Буденного все глубже и глубже вклинивалась между добровольцами и донцами. Неудачи вызывали недовольство. Сперва робко, а вскоре и открыто некоторые стали высказывать мнение о необходимости замены старого командования новым. Кандидатом на пост Главнокомандующего был генерал барон Петр Николаевич Врангель". 22 декабря 1919 года командующий Добровольческой армией П. Н. Врангель писал в рапорте Главнокомандующему из Юзовки: "…Наше настоящее неблагоприятное положение явилось следствием, главным образом, двух основных причин: 1. Систематического пренебрежения нами основными принципами военного искусства; 2. Полного неустройства нашего тыла… Гонясь за пространством, мы бесконечно растянулись в паутину и, желая все удержать и всюду быть сильными, оказались всюду слабыми. Между тем в противоположность нам большевики придерживались принципа полного сосредоточения сил и действий против живой силы врага…Лишь после того, как остатки Кавказской армии отошли к Царицыну и, окончательно обескровленные, потеряли всякую возможность начать новую наступательную операцию, -- красное командование, сосредоточив силы для прикрытия Москвы, начало операции против Добровольческой армии, растянувшейся к этому времени на огромном фронте при полном отсутствии резервов, и, обрушившись на нее, заставило ее покатиться назад… Продвигаясь вперед, мы ничего не делали для закрепления захваченного нами пространства; на всем протяжении от Азовского моря до Орла не было подготовлено в тылу ни одной укрепленной полосы, ни одного узла сопротивления. И теперь армии, катящейся назад, не за что уцепиться. Беспрерывно двигаясь вперед, армия растягивалась, части расстраивались, тылы непомерно разрастались. Расстройство армии увеличивалось еще и допущенной командующим армией мерой "самоснабжения" войск. Сложив с себя все заботы о довольствии войск, штаб армии предоставил войскам довольствоваться исключительно местными средствами, используя их попечением самих частей и обращая в свою пользу захватываемую военную добычу. Война обратилась в средство наживы, а довольствие местными средствами-в грабеж и спекуляцию. Каждая часть спешила захватить побольше. Бралось все, что не могло быть использовано на месте-отправлялось в тыл для товарообмена и обращения в денежные знаки. Подвижные запасы войск достигли гомерических размеров-некоторые части имели до двухсот вагонов под своими полковыми запасами. Огромное число чинов обслуживало тылы. Целый ряд офицеров находился в длительных командировках: по реализации военной добычи частей, для товарообмена и т. п. Армия развращалась, обращаясь в торгашей и спекулянтов. В руках всех тех, кто так или иначе соприкасался с делом "самоснабжения", -- а с этим делом соприкасались все, до младшего офицера и взводного раздатчика включительно, -- оказались бешеные деньги, неизбежным следствием чего явились разврат, игра и пьянство. К несчастью, пример подавали некоторые из старших начальников, гомерические кутежи и бросание бешеных денег которыми производилось на глазах у всей армии. Неудовлетворительная постановка контрразведки и уголовно-розыскного дела, работавших вразброд, недостаточность денежных для них отпусков и неудачный подбор сотрудников, все это дало большевистским агитаторам возможность продолжать в тылу армии их разрушительную работу. Необеспеченность железнодорожных служащих жалованьем привела к тому, что наиболее нужные служащие при приближении большевистского фронта бросали свои места и перебегали на сторону противника. Население, встречавшее армию при ее продвижении с искренним восторгом, исстрадавшееся от большевиков и жаждавшее покоя, вскоре стало вновь испытывать на себе ужасы грабежей, насилия и произвола. В итоге - развал фронта и восстания в тылу… Состояние конницы самое плачевное. Лошади, давно не кованые, все подбиты. Масса истощенных с набитыми холками. По свидетельству командиров корпусов и начальников дивизий боеспособность большинства частей совершенно утеряна. Вот горькая правда. Армии как боевой силы нет. В настоящее время принят ряд мер для упорядочения тыла: довольствие армии взято в руки отдела снабжения, спешно создаются узлы сопротивления, объявлена мобилизация и делается все для спешного пополнения частей; однако все эти меры являются весьма запоздалыми, и, прежде нежели армия будет воссоздана вновь, уйдет немало времени. Противник это учитывает и бросает все, что может, для дальнейшего использования своего успеха. Надо иметь мужество глянуть правде в глаза и быть готовым к новым испытаниям…"  Этот рапорт Врангель сам отвез в Таганрог и попросил генерала Деникина внимательно прочесть, прежде чем выслушать его доклад. Антон Иванович, придвинувшись к лампе, стал читать. Врангель вспоминал: "Я наблюдал за ним. Его лицо поразило меня. Оно казалось каким-то потухшим, безнадежно подавленным. Окончив чтение, он безнадежно положил рапорт на стол и тихим, упавшим голосом сказал: "Что же делать, а все-таки надо продолжать..." Петр Николаевич отвечал: -- Конечно, ваше превосходительство, надо продолжать и надо сделать все возможное, чтобы вырвать победу из рук врага, но прежде надо принять определенное решение. Противник, действуя вразрез между моей армией и донцами, стремится отбросить мою армию и прижать ее к морю. Конница генерала Улагая совершенно небоеспособна. Если вы прикажете армии отходить на Дон, на соединение с донцами, войскам придется совершить труднейший фланговый марш, все время под ударами врага. Другое решение - прикрыть армией Крым и отводить мои войска на соединение с войсками Новороссии... Деникин оживился и твердо сказал: -- Этот вопрос я уже решил в своем сердце, я не могу оставить казаков. Меня обвинят за это в предательстве. Ваша армия должна отходить с донцами. Выйдя из кабинета, Врангель спросил своего начальника штаба Шатилова: -- Какое впечатление вынес ты из нашего разговора? Тот развел руками. -- По моему, они окончательно растеряны. Почему в белых главкомах генералу Деникину предпочтут генерала Врангеля? Это справедливо указывает бывший деникинский, потом врангелевский боец Д. В. Лехович в своей книге "Белые против красных", оставшийся в душе "деникинцем": "Врангель обладал красивой наружностью и светским блеском офицера одного из лучших полков старой императорской гвардии. Был порывист, нервен, нетерпелив, властен, резок и вместе с тем имел свойства реалиста-практика, чрезвычайно эластичного в вопросах политики. Деникин же, человек негибкий, никогда не искавший власти, к тому времени разочарованный в своих помощниках, сдержанный, скупой на слова, сохранил в себе, несмотря на все превратности судьбы, некоторые черты идеалиста-романтика, сосредоточенного на внутреннем мире своих принципов и взглядов на жизнь, увы, так резко расходившихся с действительностью. Врангель по натуре своей был врожденным вождем и диктатором; Деникин видел в диктатуре лишь переходную фазу, неизбежную в условиях гражданской смуты. И не удивительно, что при таком взгляде на свои функции так называемая "диктатура" его имела весьма призрачный характер. В подборе подчиненных генерал Врангель, не считаясь со старшинством и с прошлой службой офицеров, отметал в сторону тех, кто ему не подходил. Иное отношение к этому вопросу было у генерала Деникина. Он связывал себе руки лояльностью к прошлым заслугам своих соратников". Краху взаимоотношений между генералами Деникиным и Врангелем также послужило то, что со своего разгромного по содержанию рапорта главкому из Юзовки 22 декабря барон снял копии и разослал ряду ключевых военачальников. Это начинало походить на офицерскую фронду и оппозицию, пахло элементарным "дворцовым заговором", и Деникин принял меры. В Отделе пропаганды Государственной стражей был внезапно произведен обыск и выемка документов, в основном -- "секретной информации". Арестовали ряд лиц, в том числе -- корреспондентов информационной части при ставке. Врангель позже указывал: "Как оказалось, обыск и аресты произведены были по доносу, что будто бы против генералов Деникина и Романовского готовится покушение. Заговор, якобы, инспирировался крайними "монархическими" кругами. Негласным руководителем заговора, будто бы, являлся сам помощник Главнокомандующего генерал Лукомский. Конечно, по проверке, все дело оказалось чушью, однако доносчик продолжал оставаться при генерале Романовском для "информации". Увы, как теперь ясно по архивным изысканиям, более правильно оценивал обстановку А. И. Деникин. Для того, чтобы это нагляднее представилось читателю, обратимся к точкам зрения других лиц, как современника нашего героя, так и позднейшего исследователя-историка. Вот впечатления воина Белой армии Н. В. Волкова-Муромцева из его мемуарной книги "Юность. От Вязьмы до Феодосии": "Направо от донцов-кубанцев была армия генерала барона Врангеля. Она заняла Царицын и Камышин… Генералитет у Деникина, начальником штаба которого был генерал Романовский, хромал. У него были генералы Плющик-Плющевский, Май-Маевский, Шиллинг, правда, и Драгомиров (младший. -- В.Ч.-Г.). Командование корпусами и дивизиями было великолепным, можно назвать таких, как Бредов, Кутепов, Скоблин, да как Павлов, Абрамов, Назаров и т.д. Но за Деникиным сидело невероятное правительство из всяких дискредитированных политиканов -- всяких социалистов, Милюкова, бывших министров Керенского и всякой другой швали. Генерал Романовский сочувствовал социалистам. Правительство выпускало декреты об Учредительном собрании, о "России единой, неделимой" и в то же время -- о "федерации народностей". И другую политическую чепуху. В армии никто политикой не занимался. Думали только о том, как разбить большевиков. Никто не знал и не думал о том, что последует. Цель была только одна -- уничтожить коммунизм. Никто о монархии не говорил. Если кто и думал о будущем, то думали, что будет военное управление, пока все успокоится. Я не знал ни одного помещика, который думал о возвращении своих поместий. Некоторые говорили: "Ну, если вернут, -- вернут, это от крестьян зависит". Появилась какая-то новая философия, построенная на возрожденной Церкви и на традициях русских военных сил и истории. Но правительство Белой армии боялось реакции больше, чем большевиков. Они, например, считали донское казачество "реакционерами". Ненавидели старые императорские полки, думали, что они, как только разобьют большевиков, восстановят монархию. Кого, они могли думать, монархисты посадят на престол -- совершенно непонятно. Незапятнанных и достойных кандидатов среди Романовых не сохранилось. Тем не менее, в армии говорили и так, что конницу от Брянска и Мамонтова от Рязанской губернии отозвали из-за страха, что они, дойдя до Москвы, объявят военную диктатуру и бывших политиканов пошлют к черту. В этом была искра правды. Армия не любила большевиков, но, выбирая между большевиками и социалистами-либералами, предпочитала, или скорее имела больше уважения к большевикам. Деникин сам, говорят, был честный, хороший дивизионный генерал. Командовал очень удачно во время войны "железной2 дивизией и был популярен в своей дивизии. Потом успешно -- и 8-м корпусом. Но уже в начале Гражданской войны Корнилов, Алексеев, Дроздовский, Марков были или убиты, или умерли, и вокруг Деникина собрались второстепенные генералы. Исключением в военном смысле был Врангель. Я его знал очень мало и односторонне. Знал баронессу лучше, но об обоих слышал от Петра Арапова, который был его племянником. Знал через Петра, что Врангель терпеть не мог всю правительственную и военную камарилью вокруг Деникина. Был ли Врангель как главнокомандующий лучше? Думаю, что, вероятно, да. Он был очень популярен среди офицеров и солдат, но это не значит, что он был стратег. Петр мне говорил, что Врангель в июне 1919 года предложил собрать всю конницу и казаков, со всей конной артиллерией и броневиками, и соединяться с сибирскими белыми силами. Как Петр говорил, у южных войск была бы "формидабельная" сила. По крайней мере, 6 дивизий регулярной конницы, 4 дивизии донцов, 3 дивизии кубанцев, 1 дивизия терцев, 1 дивизия астраханцев и 1 дивизия туземцев (Дикая) -- это 16 дивизий, приблизительно 40 тысяч конницы. По крайней мере -- 250 орудий, 1000 или больше пулеметных тачанок. Конные саперы и легкий обоз. Такая сила тогда бы могла прорваться через еще плохо организованную оборону Красной армии. Но Деникин отказался наотрез. Вероятно, не он, а его окружение, по политическим причинам. Врангель был кавалерийский генерал. Как ротмистр, в 1914 году он командовал 3-м эскадроном Лейб-Гвардии Конного полка и под Каушеном в Восточной Пруссии повел эскадрон на немецкую батарею, которая отстреливалась картечью, и ее взял. Командовал потом кавалерийским полком, потом дивизией оренбургских казаков. Отличался повсюду. Когда он принимал командование в 1920 году, войск у него почти что не было… Деникин, с другой стороны, и его сотрудники еще мыслили стратегией 1914-17 годов. Они думали о "фронте", но войск для этого было недостаточно. Думали о престижных городах - это были Киев, Харьков, Орел и т.д. Из-за этого очень растянули фронт на запад, к Киеву. Как и почему в ноябре 1919 года "фронт" белых вдруг рухнул… Вооружения и амуниции у Красной армии было вдоволь. У белых этого не было. Англичане всегда плохо снабжали Белую армию и к концу 1919 года прекратили. Организация в тылу была ужасная. В общем, тыла не было". На примере конфликта Деникина и Врангеля можно обозначить проблему -- взаимоотношения либералов, демократов, февралистов, социалистов и консерваторов, монархистов, ревнителей православности, аристократизма в Белом Движении как причина его поражения. О драматических последствиях расслоения рассказал на основе архивных изысканий на родине и за рубежом петербургский историк В. А. Бортневский (Разведка и контрразведка Белого Юга (1917 - 1920). Избранные труды. СПб., издательство С.-Петербургского университета, 1999): "Материалы о заговоре так называемого "Анонимного Центра" хранятся в коллекциях генерала А. И. Деникина и полковника В. М. Бека в Бахметьевском архиве Колумбийского университета. Заговор имел целью сместить Главнокомандующего (генерала Деникина. - В.Ч.-Г.) и некоторых его приближенных. Особо ценные сведения содержатся в деле, подготовленном Л. А. Зубелевичем, начальником гражданской части Государственной стражи: протоколы допросов, конфискованные письма-шифровки, дневники, докладные записки. В конце ноября 1919 г. был арестован… А. А. Пацановский, заведующий бюро секретной информации ОСВАГа… …Штабс-капитан Пацановский назвал имена некоторых лиц, разделявших планы Анонимного Центра и занимавших в то время ключевые посты во ВСЮР. Среди них: генералы А. М. Драгомиров, А. П. Кутепов, Н. С. Тимановский, В. З. Май-Маевский, П. Н. Врангель, Я. Д. Юзефович, Я. А. Слащев, адмиралы Д. В. Ненюков и А. Д. Бубнов, начальник ОСВАГа К. Н. Соколов; генерал М. Л. Салатко-Петрище, председатель Судебно-следственной Комиссии при Главнокомандующем; полковник С. Н. Ряснянский, начальник Разведывательного Отделения Штаба ВСЮР; статский советник В. Г. Орлов, начальник Контрразведывательного Отделения Отдела Генерального Штаба Военного Управления при Главнокомандующем…" + + + В результате Главнокомандующий ВСЮР Деникин освободил генерала Врангеля от командования Добровольческой армией и поручил ему формирование новых казачьих корпусов на Кубани и Тереке. В начале нового 1920 года генерал Врангель отдал прощальный приказ по Добровольческой армии и уехал в Екатеринодар мобилизовывать казаков. Но там обнаружил, что такую же задачу решает по приказу Деникина и генерал Шкуро. В некотором недоумении опальный Врангель поехал в Батайск, где находился тогда штаб главкома, и получил там предписание отправиться в Новороссийск, чтобы организовать оборону города. Но вскоре генерал-губернатором Новороссийской области назначили генерала А. С. Лукомского. Генерал Врангель окончательно оказался не у дел. Петру Николаевичу ничего не оставалось делать, как отправиться в Крым на свою дачу, как и когда-то пережидать безвременье своей воинской судьбы, всю его жизнь то лихорадочно взмывающей, то летящей вниз с разгону. В крымском "отпуске" он оказался вместе с бесконечно преданным ему генералом Шатиловым, служившим и в последнее время начальником штаба Петра Николаевича. В конце января 1920 года Врангель получил от неудачно оставившего Одессу и прибывшего в Севастополь командующего войсками Новороссийской области генерала Н. Н. Шилинга предложение принять должность его помощника по военной части. По этому вопросу начались тягучие переговоры со ставкой Деникина. Сам Шиллинг, встретившись с Врангелем в Севастополе, предложил Петру Николаевичу сдать ему свое командование в Крыму. Назначить генерала Врангеля на место скомпрометированного одесской эвакуацией генерала Шиллинга предлагали Главнокомандующему ВСЮР многие общественные деятели, а также генерал Лукомский, тогдашний командующий Черноморским флотом вице-адмирал Д. В. Ненюков, его начальник штаба контр-адмирал А. Д. Бубнов, но тщетно. Тогда генерал барон П. Н. Врангель подал в отставку. В конце февраля 1920 года генерал Деникин отдал приказ "об увольнении от службы" как Врангеля с "его" Шатиловым, так и всех, выступивших в поддержку барона-"заговорщика": генерала Лукомского, адмиралов Ненюкова и Бубнова. Из последнего письма генерала Врангеля из Крыма А. И. Деникину, обобщавшего их взаимоотношения: "Английский адмирал Сеймур передал мне от имени начальника Английской миссии при Вооруженных силах Юга России генерала Хольмана, что Вы сделали ему, генералу Хольману, заявление о Вашем требовании оставления мною пределов России, причем Вы обусловили это заявление тем, что вокруг имени моего, якобы, объединяются все те, кто недоволен Вами. Моя армия освободила Северный Кавказ… На совещании в Минеральных водах 6-го января (здесь везде даты по ст. стилю -- В. Ч.-Г.) 1919 года я предложил Вам перебросить ее на Царицынское направление, дабы подать помощь адмиралу Колчаку, победоносно подходившему к Волге... Предоставленный самому себе, адмирал Колчак был раздавлен и начал отход на Восток. Тщетно Кавказская армия пыталась подать помощь его войскам. Истомленная походом по безводной степи, обескровленная и слабо пополненная, она к тому же ослаблялась выделением все новых и новых частей для переброски на фронт Добровольческой армии... Письмом от 29-го июля я обратился к Вам, указывая на тяжелое положение моей армии и на неизбежность, благодаря нашей ошибочной стратегии, поворота боевого счастья. Я получил ответ, где Вы указывали, что "если бы я следовал советам своих помощников, то Вооруженные Силы Юга не достигли бы настоящего положения". Мои предсказания, увы, сбылись и на сей раз. Кавказская армия под ударами Х-ой, II-ой, ХI-ой и IV-ой армий красных была отброшена к югу и хотя с беспримерной доблестью и разбила, упираясь на укрепленную Царицынскую позицию, все четыре неприятельских армии, но сама потеряла окончательно возможность начать новую наступательную операцию. Отбросив к югу мою армию, противник стал спешно сосредотачивать свои силы для прикрытия Москвы и, перейдя в наступление против армии генерала Май-Маевского, растянувшейся на огромном фронте, лишенной резервов и плохо организованной, легко заставил ее начать отход... Вы стали искать кругом крамолу и мятеж… я подал Вам рапорт (из Юзовки. -- В. Ч.-Г.) с подробным указанием на причины постигших нас неудач и указанием на необходимость принятия спешно ряда мер для улучшения нашего положения. Я указывал на необходимость немедленно начать эвакуацию Ростова и Новочеркасска, принять срочные меры по укреплению плацдарма на правом берегу Дона и т. д. Ничего сделано не было, но зато в ответе на рапорт мой последовала телеграмма всем командующим армиями, с указанием на то, что "некоторые начальники позволяют себе делать мне заявления в недопустимой форме" и требованием "беспрекословного повиновения". …Добровольческая армия была расформирована и я получил от Вас задачу отправиться на Кавказ для формирования кубанской и терской конницы. …Я, оставшись не у дел, прибыл в Новороссийск… Доходившие из этих мест тревожные слухи, в связи с пребыванием моим, в столь тяжелое для Родины время "не у дел", не могли не волновать общество. О необходимости использовать мои силы Вам указывалось неоднократно и старшими военачальниками, и государственными людьми, и общественными деятелями. Указывалось, что при полной самостоятельности Новороссийского и Крымского театров, разделение командования в этих областях необходимо. Подобная точка зрения поддерживалась и английским командованием. Лишь через 3 недели, когда потеря Новороссии стала почти очевидной, Вы согласились на назначение меня помощником генерала Шиллинга по военной части, а 28-го января, в день моего отъезда из Новороссийска, я уже получил телеграмму генерала Романовского, что "ввиду оставления Новороссии, должность помощника главноначальствующего замещена не будет". В Новороссийске за мной велась Вашим штабом самая недостойная слежка: в официальных донесениях Новороссийских органов контрразведывательного отделения Вашего штаба, аккуратно сообщалось, кто и когда меня посетил, а генерал-квартирмейстер Вашего штаба позволял себе громогласно, в присутствии посторонних офицеров, говорить о каком-то "внутреннем фронте в Новороссийске, во главе с генералом Врангелем". Усиленно распространенные Вашим штабом слухи о намерении моем "произвести переворот", достигли заграницы. В Новороссийске посетил меня прибывший из Англии с чрезвычайной миссией г-н Мак-Киндер, сообщивший мне, что им получена депеша от его правительства, запрашивающая о справедливости слухов о произведенном мною "перевороте"… Я подал в отставку и выехал в Крым, "на покой". Мой приезд в Севастополь совпал с выступлением капитана Орлова. Выступление это, глупое и вредное, но выбросившее лозунгом "борьбу с разрухой в тылу и укрепление фронта", вызвало бурю страстей. Исстрадавшаяся от безвластия, изверившаяся в выкинутые властью лозунги, возмущенная преступными действиями ее представителей, армия и общество увидели в выступлении Орлова возможность изменить существующий порядок вещей. Во мне увидели человека, способного дать то, чего жаждали все. Капитан Орлов объявил, что подчинится лишь мне. Прибывший в Крым после падения Одессы генерал Шиллинг, учитывая положение, сам просил Вас о назначении меня на его место. Командующий флотом и помощник Ваш, генерал Лукомский, поддерживали его ходатайство. Целый ряд общественных групп, представители духовенства народов Крыма, просили Вас о том же. На этом же настаивали и представители союзников. Все было тщетно. ...8-го февраля Вы отдали приказ, осуждающий выступление капитана Орлова, руководимое лицами, "затеявшими подлую политическую игру", и предложили генералу Шиллингу арестовать виновных, невзирая на их "высокий чин или положение". Одновременным приказом были уволены в отставку я и бывший начальник штаба моей армии генерал Шатилов, а равно и ходатайствовавшие о моем назначении в Крым - генерал Лукомский и адмирал Ненюков. Оба приказа появились в Крыму одновременно 10-го февраля, а за два дня в местной печати появилась телеграмма моя капитану Орлову, в которой я убеждал его, "как старый офицер, отдавший Родине 20 лет жизни, ради блага ее подчиниться требованиям начальников..." Теперь Вы предлагаете мне покинуть Россию… Со времени увольнения меня в отставку, я считаю себя от всяких обязательств по отношению к Вам свободным и предложение Ваше для себя совершенно не обязательным. Средств заставить меня его выполнить у Вас нет, и, тем не менее, я решаюсь оставить Россию, заглушив горесть в сердце своем... Если мое пребывание на Родине может хоть сколько-нибудь повредить Вам защитить ее и спасти тех, кто Вам доверился, я, ни минуты не колеблясь, оставляю Россию. Барон Петр Врангель". В Константинополе Врангель с генералом Шатиловым остановились в здании русского посольства, где военный представитель генерал Агапеев предоставил в их распоряжение свой кабинет. Семья Петра Николаевича проживала, благодаря гостеприимству союзников, принимавших беженцев на Принцевых островах, на острове Принкипо. Из Новороссийска приходили тяжелые вести, 19-20 марта 1920 г. красные форсировали реку Кубань. Их войска стали распространяться к югу. Восстания в белом тылу охватывали новые районы. Пришел ответ от генерала Деникина на последнее письмо Врангеля: "Милостивый Государь, Петр Николаевич! Ваше письмо пришло как раз вовремя-в наиболее тяжкий момент, когда мне приходится напрягать все духовные силы, чтобы предотвратить падение фронта. Вы должны быть вполне удовлетворены... Если у меня и было маленькое сомнение в Вашей роли в борьбе за власть, то письмо Ваше рассеяло его окончательно. В нем нет ни слова правды. Вы это знаете. В нем приведены чудовищные обвинения, в которые Вы не верите. Приведены, очевидно, для той же цели, для которой множились и распространялись предыдущие рапорты-памфлеты. Для подрыва власти и развала, Вы делаете все, что можете. Когда-то, во время тяжкой болезни, постигшей Вас, Вы говорили Юзефовичу, что Бог карает Вас за непомерное честолюбие... Пусть Он и теперь простит Вас за сделанное Вами русскому делу зло. А. Деникин". "Генерал Деникин, видимо, перестал владеть собой", -- прокомментировал это Врангель. + + + Врангели стали готовиться к отъезду в Сербию. Из России сообщали, что прижатая к морю Белая армия заканчивает борьбу. Из Новороссийска в Турцию один за другим прибывали транспорты, переполненные беженцами. Приехала и супруга генерала Деникина Ксения Васильевна с годовалой дочкой, которые тоже разместились в русском посольстве. Как вспоминал Врангель: "Вскоре пришло известие об оставлении генералом Романовским должности начальника штаба Главнокомандующего. Уступая требованию общественного мнения, генерал Деникин решился принести в жертву ему своего ближайшего сотрудника (общественное мнение было весьма неблагоприятно к генералу Романовскому. Его называли "злым гением Главнокомандующего", считали виновником всех ошибок последнего. Справедливость требует отметить, что обвинения эти были, в значительной мере, голословны.). Генерала Романовского заменил генерал Махров". В Крыму, куда из Новороссийска эвакуировались ВСЮР, Ставка генерала Деникина расположилась в Феодосии. Здесь 2 апреля Антон Иванович распорядился разослать приказ о выборе нового Главнокомандующего, заявив: -- Мое решение бесповоротно... Я болен физически и разбит морально: армия потеряла веру в вождя, я -- в армию. Как раз накануне отъезда Врангелей, когда британский адмирал де Робек пригласил Петра Николаевича позавтракать на флагманском корабле "Аякс", барону, выходящему из посольства, вручили телеграмму из Феодосии. В ней сообщалось, что генерал Деникин решил сложить с себя звание Главнокомандующего и назначил Военный совет для выбора себе преемника. На этот совет генерал Деникин просил прибыть и генерала Врангеля. Петр Николаевич так это описал: "Телеграмма показалась мне весьма странной. На службе я уже более не состоял… Я завтракал на "Аяксе". С большим трудом я поддерживал разговор. Мысли все время вертелись вокруг полученной телеграммы. Я не сомневался, что борьба проиграна, что гибель остатков армии неизбежна. Отправляясь в Крым, я оттуда, вероятно, уже не вернусь. В то же время долг подсказывал, что, идя с армией столько времени ее крестным путем, деля с ней светлые дни победы, я должен испить с ней и чашу унижения и разделить с ней участь ее до конца. В душе моей происходила тяжелая борьба". После завтрака адмирал де Робек попросил Петра Николаевича и генерала Мильна пройти к нему в кабинет. Там он обратился к генералу Врангелю: -- Сегодня я отправил вам принятую моей радиостанцией телеграмму генерала Хольмана. Если вам угодно будет отправиться в Крым, я готов предоставить в ваше распоряжение судно. Я знаю положение в Крыму и не сомневаюсь, что тот совет, который решил собрать генерал Деникин для указаний ему преемника, остановит свой выбор на вас. Знаю, как тяжело положение армии и не знаю, возможно ли ее еще спасти... Мною только что получена телеграмма моего правительства. Телеграмма эта делает положение армии еще более тяжким. Хотя она адресована генералу Деникину, но я не могу скрыть ее от вас. Быть может, содержание ее повлияет на ваше решение. Я повторяю, не считаю себя вправе скрыть ее от вас и, зная ее содержание, поставить вас в положение узнать тяжелую истину тогда, когда будет уже поздно. Адмирал протянул Петру Николаевичу ноту, адресованную генералу Деникину. Барон с волнением прочел: "С е к р е т н о. Верховный Комиссар Великобритании в Константинополе получил от своего Правительства распоряжение сделать следующее заявление генералу Деникину. Верховный Совет находит, что продолжение гражданской войны в России представляет собой, в общей сложности, наиболее озабочивающий фактор в настоящем положении Европы. Правительство его Величества желает указать генералу Деникину на ту пользу, которую представляло бы собой, в настоящем положении, обращение к советскому правительству, имея в виду добиться амнистии, как для населения Крыма вообще, так и для личного состава Добровольческой армии, в частности. Проникнутое убеждением, что прекращение неравной борьбы было бы наиболее благоприятно для России, Британское Правительство взяло бы на себя инициативу означенного обращения, по получении согласия на это генерала Деникина и предоставило бы в его распоряжение и в распоряжение его ближайших сотрудников, гостеприимное убежище в Великобритании. Британское Правительство, оказавшее генералу Деникину в прошлом значительную поддержку, которая только и позволила продолжать борьбу до настоящего времени, полагает, что оно имеет право надеяться на то, что означенное предложение будет принято. Однако, если бы генерал Деникин почел бы себя обязанным его отклонить, дабы продолжить явно бесполезную борьбу, то в этом случае Британское Правительство сочло бы себя обязанным отказаться от какой бы то ни было ответственности за этот шаг и прекратить в будущем всякую поддержку или помощь, какого бы то ни было характера, генералу Деникину. Британский Верховный Комиссариат. 2 апреля 1920. Константинополь". Как перед атакой его последнего конногвардейского полкового эскадрона на батарею у Каушена, барон фон Врангель со сжавшимся сердцем и будто застывшей в ледяной ясности головой осознал, что положение самое отчаянное. Только шесть лет назад он стоял перед черным от дыма и красным от крови полем впереди остатков Конной гвардии, а теперь -- словно перед бескрайней равниной России, на которой падал со сбитым древком "единственный светоч" трехцветного знамени Белой Гвардии. И как перед той, почти обреченной на гибель всех гвардейцев атакой, он засиял серо-зеленым пламенем глаз и отчеканил английскому адмиралу: -- Благодарю вас. Если у меня могли быть еще сомнения, то после того, как я узнал содержание этой ноты, у меня их более быть не может. Армия в безвыходном положении. Если выбор моих старых соратников падет на меня, я не имею права от него уклониться. Адмирал де Робек молча пожал русскому генералу руку как рыцарь рыцарю. Врангель решил плыть в Крым немедленно. Генерал Шатилов, узнав об этом, сначала пришел в ужас. -- Ты знаешь, что дальнейшая борьба невозможна! Армия или погибнет, или вынуждена будет капитулировать, и ты покроешь себя позором. Ведь у тебя ничего, кроме незапятнанного имени не осталось. Ехать теперь -- безумие! Однако Шатилов, увидев, что доводы бессильны, отлично зная, что раз барон решил, то не свернет, собрался с ним дать последний бой во славу Отечества. Петр Николаевич Врангель на британском броненосце "Император Индии" прибыл в Севастополь, где 3 апреля 1920 года на Военном совете был единогласно выбран новым Главнокомандующим Вооруженными Силами Юга России. 4 апреля назначение генерала барона П. Н. Врангеля было утверждено приказом генерала А.И.Деникина. Антон Иванович в этот же день отплыл в Константинополь, где внезапно в здании русского посольства сопутствующий ему генерал И. П. Романовский, известный "социалистическими" настроениями, был застрелен ярым монархистом, контрразведчиком ВСЮР, поручиком М. А. Харюзиным. В конец расстроенный генерал Деникин на следующий же день отправился из Турции на британском броненосце "Мальборо" с женой и дочерью в Англию, начиная свой эмигрантский период жизни. |
|
Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ https://apologetika.eu/ URL этой статьи: https://apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=2039 Ссылки в этой статье [1] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=877&mode=thread&order=0&thold=0 |