В.Черкасов-Георгиевский. КНИГА "КОЛЧАК И ТИМИРЕВА". Глава 6, предпоследняя. «Я очень жду Вас, и Вы приезжайте скорее» Статьи / Литстраница Послано Admin 07 Фев, 2011 г. - 12:45 |
ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ [1] Глава 6. «Я очень жду Вас, и Вы приезжайте скорее» О том, как долгожданное и казавшееся почти несбыточным счастье вдруг пришло, и все встало на свои места у «молодоженов» А.В. Колчака и Анны Тимиревой, как «похоронились тревоги» и ее душа обрела столь шаткий, но светлый покой, она написала в стихах осенью 1918 года: Я крепко сплю теперь; не жду за воротами, Когда в урочный час За поворотом в лес вдруг грянет бубенцами Почтовый тарантас. На самом дне души, похоронив тревогу, Живу, и дни идут, И с каждым днем трудней размытая дорога, И все чернее пруд. У этих серых дней душа моя во власти, У осени в плену… Эти строки довольно точно описывают настроение Анны в новой жизни. Уже не надо, как долгие минувшие месяцы, ждать почты от адмирала, — мечты сбылись. Но скрытая угроза всеобщему хрупкому бытию, когда Россия охвачена пожаром Гражданской войны, дремлет в образах «чернеющего пруда» и души, «плененной осенью», а не грядущей, возможно, весной. Весенней пасхальной радостью было бы освобождение Отчизны от большевиков гением ее возлюбленного рыцаря. 16 сентября 1918 года Колчак из Токио уехал во Владивосток на итоговые переговоры о действиях Белого движения. Анна Васильевна оставалась в Японии, ожидая окончательных решений адмирала, чтобы присоединиться к нему на новом, более или менее постоянном месте службы в России. Благодаря этому мы имеем два ее письма, превосходно описывающих чувства и двадцатипятилетней Анны Тимиревой. «17 сент[ября] [1918 г.] Милый мой, дорогой Александр Васильевич, это письмо до некоторой степени faire-part (с извещением. — В.Ч.-Г.); приготовьтесь выслушать торжественную новость, я таки заказала шубу. Вы навели на меня такую панику, что, проснувшись сегодня утром, я сломя голову бросилась в Токио ее искать. Натурально, ничего не нашла и с позором вернулась в Нокогаму. Тогда с горя пошла к своему китайцу, кот[орый] и обещал мне сделать шубу: 1) на белке, 2) на вате, 3) крытую сизюлевым сукном — через 3 недели за 275 монет. Воротник мой. Верно, негодяй сильно наживается на этой постройке, очень уж любезен что-то. Ну вот. Как Вы едете, милый? Я надеюсь, что на пароходе не пассажирки, а старые ведьмы, все классические и у всех слоновья болезнь, что Вы вошли в алианс с Reynault (Э. Реньо, глава французской миссии во Владивостоке. — В.Ч.-Г.), как подобает, и Вам не скучно. Мне как-то глупо быть без Вас, и я умучена от шубы, но потребности в постороннем обществе не ощущаю. Сижу у себя, шлепаю картами и почитываю Dumas реrе’а (Дюма-отца. — В.Ч.-Г.). Но это не «Trois mousquetairs» («Три мушкетера». — В.Ч.-Г.) — и мало меня утешает. Пока Вы были здесь, я как-то мало обращала внимания на здешнюю публику, но это ведь сплошь наши за границей. Гвалт и разговор — как перед кофейней Зазунова в Харбине: иена — рубль, иена — рубль... Маленький кошмар... Вот, голубчик мой, Александр Васильевич, все, что имею Вам сообщить за то долгое время, что мы не видались, — со вчерашнего вечера. Завтра с утра думаю уехать в Атами, где и буду жить в роскоши и дезордре (смута, беспорядок. — В.Ч.-Г.) как полагается уж. Милый Александр Васильевич, я буду очень ждать, когда Вы напишете мне, что можно ехать, надеюсь, что это будет скоро. А пока до свиданья, милый, будьте здоровы, не забывайте меня и не грустите и не впадайте в слишком большую мрачность от окружающей мерзости… Я не умею целовать Вас в письме. Анна». «18 сент[ября] [1918 г.] Милый, дорогой мой Александр Васильевич, вот я и в Атами. Вечер темный, и сверху сыплется что-то, а море шумит как-то мрачно — точно сосны при ветре. Сижу я одна, читать Dumas реrе’а как-то мне не хочется, что мне делать? Поставила с горя на стол добрый иконостас из Ваших фотографий и вот снова Вам пишу — испытанное на долгой практике средство против впадения в чрезмерную мрачность. Голубчик мой, Александр Васильевич, я боюсь, что мои письма немножко в стиле m-lle Тетюковой, но Вы примите во внимание, что я до некоторой степени в одиночном заключении, т[ак] ч[то], понятно, приходится говорить все больше о себе. Да, сегодня я, наоборот, провела часа два в очень оживленном и симпатичном обществе, а именно, решив, что автомобиль для missis only (для госпожи только. — В.Ч.-Г.) жирно будет, я на нем доехала только до Одавары, а оттуда на поезде. Паршивый вагонишко битком был набит местной демократией, т[ак] ч[то] я уж приготовилась стоять торчмя до Атами. Однако ж, демократия оказалась необычайно любезна — вонзила меня между двумя толстыми японками — одна все время подбирала то, что из меня по обыкновению сыпалось: пальто, деньги, платок, билет... а другая обмахивала веером. Какой-то местный грамотей втирал остальной публике очки — разговаривал со мной по-английски, вроде меня. Все очень веселились, хохотали как маленькие. Потом у одной японки появился в руках краб с паука величиной примерно — тут уж восторгу не было границ: все его рассматривали, дали и мне. Потом на станции поймали кузнечика — поиграли и отпустили. Чисто дети — а половина седых стариков. На станции купила леденцов на двугривенный и скормила добрым соседям. Расстались лучшими друзьями. Я даже получила от одной дамы в подарок струны для самсина и визитную карточку на чистейшем японском диалекте. Вот Вам и alliance russo-japonaise (русско-японский союз. — В.Ч.-Г.). Еще вчера вечером в Иокогаме подружилась с рикшей № 33: было скучно, и я поехала кататься по городу. Рикша был участливый — посмотрев на меня, спросил, где мои папа и мама, и повез в кинема — самый для рикшей. Шла американская комедия, глупо до протокола, но смешно. Таковы мои демократические занятия и знакомства в Вашем отсутствии, поклонник аристократического принципа. Oтель почти пустой, т[ак] ч[то] встречена я была с энтузиазмом. Совсем прохладно, да и дождь, сезон, видимо, кончается. Меня в отсутствие [Вас] перевели в Вашу комнату, не знаю почему, т[ак] к[ак] № 8 стоит пустой. Верно, решили, что будет с меня и маленькой койки. Я не протестую, все равно терраса вся в моем распоряжении и места довольно. Завтра утром Вы во Владивостоке. Милый мой, дорогой, я знаю, Вам очень тяжело будет теперь и трудно, и это глупое письмо о крабах и кузнечиках совсем не может соответствовать, но Вы не будете сердиться за этот вздор, не правда ли?.. Пусть Господь Вас хранит всегда на всех путях, я же думаю о Вас и жду дня, когда опять увижу и поцелую Вас. Анна». + + + В начале июня 1918 года подразделения Чехословацкого корпуса, устремившиеся из центральной России на восток, захватили почти весь Транссиб, перебив окрестные красные части. Начиная с Волги, к чехословакам начали примыкать быстро возникающие белые офицерские отряды, студенты, гимназисты и даже пролетариат. В сорока верстах от Самары в их ряды влились рабочие Иващенковских артиллерийских заводов, вывезенные оттуда ими порох и боевые материалы полгода «подкармливали» антибольшевистское воинство. Чехословацкий корпус сплотился в три ударные боевые группировки: Пензенскую, Сибирскую, Владивостокскую. В конце июня прибывшая в Сибирь французская военная миссия официально сообщила филиалу Чехословацкого Национального Совета в России о желании Антанты образовать новый «противонемецкий фронт» по линии реки Волги с тем, чтобы чехословацкие войска стали «авангардом союзных войск». В июле Пензенская чехословацкая группа начала наступление на Самару, Сызрань и Симбирск. Сибирская войсковая группировка с боями двигалась на Урал. Во Владивостокской группе было свыше 14 тысяч бойцов. Вдохновленные новой идеей спасти славянство и весь мир от немецких союзников — большевиков, они, вместо того чтобы грузиться на суда и отправляться подобру-поздорову домой в Европу, ринулись из Приморья на красное Забайкалье. Чехословаки додавливали клещами своих войск с разных концов последние островки советской власти на российском востоке. К августу чехословакам уже активно помогала русская Народная армия. Она создалась Комучем (Комитетом членов Учредительного собрания — тогдашним новым «Временным Всероссийским правительством» в Самаре) из добровольных белых формирований вместе с мобилизованными солдатами. В начале августа Народная армия вместе с чехословаками взяла Казань, а в ней российский золотой запас (многие сотни тонн золота, платины, серебра, драгоценностей) на 1 миллиард 300 миллионов золотых рублей. Колчаковское правительство, к которому перейдут эти сокровища, сумеет израсходовать и утратить лишь его треть, остальное отторгнут в свою пользу японцы и другие иностранцы. Чехословацкий вождь генерал Гайда, возглавивший свержение большевиков в восточной части Сибири еще в звании капитана, во время сентябрьской встречи с Колчаком собирался выехать из Владивостока в Екатеринбург, чтобы принять там командование группой белых войск, сформированных под эгидой местного Уральского правительства. Он подобно Колчаку стоял за установление военной диктатуры и с интересом приглядывался к адмиралу как к отличному кандидату на эту роль. Колчаковский адъютант капитан Апушкин, который будет сопровождать адмирала из Владивостока дальше в Омск, оказавшись у Деникина в ноябре, письменно доложит ему: «Во Владивостоке Гайда предложил Колчаку работать с ним на Екатеринбургском фронте, на что Колчак и согласился». В конце сентября Колчак выехал из Владивостока и прибыл в Омск 13 октября. Тут, не зная, что недавно Верховный руководитель Добровольческой армии генерал Алексеев скончался, он пишет письмо на его имя. В нем сообщает о своем решении ехать на юг России и служить под командой Алексеева. О пребывающей в Омске Директории — теперешнем Временном Всероссийском правительстве, переформированном из Комуча, адмирал сообщал: «Поскольку могу судить, эта власть является первой, имеющей все основания для утверждения и развития».  «Когда мне доложили, что меня желает видеть адмирал Колчак, я с огромным интересом и даже некоторым волнением стал ждать встречи с этим выдающимся русским человеком, который уже тогда казался весьма крупной фигурой в нашем антибольшевистском лагере... Мне чрезвычайно понравилась импонирующая манера адмирала говорить громко, четко, законченными фразами определенного содержания, не допускающего каких-либо двусмысленных толкований. «Не хитрец, не дипломат, желающий всем угодить и всем понравиться, — думал я, слушая адмирала, — нет, — честный, русский патриот и человек долга». Член английского парламента, полковник Д. Уорд о Колчаке: «6 ноября мы все были приглашены на банкет в честь... Всероссийского правительства... В то время, когда мой адъютант повторял имена присутствующих, проворная маленькая энергичная фигура вошла в комнату. Орлиными глазами он вмиг окинул всю сцену... Последним говорил адмирал Колчак, высказавший несколько коротких сентенций... Он казался более одиноким… но представлял собою личность, которая возвышалась над всем собранием». Эти впечатления почти один к одному совпадают с впечатлениями окружающих еще гардемарина Колчака. Поэтому в конце концов остановка Александра Васильевича в Омске обернулась включением адмирала в состав Временного Всероссийского правительства военным и морским министром, что было запечатлено указом от 4 ноября 1918 года. Несмотря на то что создание правительства Директории было плодом совместных усилий многих и разных политических деятелей, казачьи и офицерские круги оно не устраивало из-за его насыщенности социалистами. Потому не доверяли Директории также местные торгово-промышленные круги. Толчок, приведший к гибели и этого сибирского правительства, произошел 16 ноября в связи с приездом в Омск командующего союзническими частями на территории России французского генерала М. Жанена. На банкете по этому случаю сначала была сыграна «Марсельеза», как всегда горячо воспринятая присутствовавшими эсерами. Но потом офицеры потребовали исполнить «Боже, Царя храни». Гимн прозвучал, социалистов вывела из терпения эта «монархическая молитва». Они стали настаивать, чтобы инициаторы данного прецедента казачьи офицеры Красильников, Катанаев, Волков были арестованы. Дело было больше не в наказании демонстрантов «черносотенного монархизма», а в том, что эсеровские лидеры знали о зреющем против них среди офицерства заговоре. Они хотели опередить его зачинщиков. Колчак из деловой поездки вернулся в Омск 17 ноября. К нему стали заходить представители недовольного офицерства, те обращались с предложением возглавить назревший переворот. Александр Васильевич отвечал: — У меня армии нет, я человек приезжий, и не считаю для себя возможным принимать участие в таком предприятии, которое не имеет под собой почвы. Ночью заговорщики во главе с войсковым старшиной Красильниковым и комендантом Омска полковником Волковым арестовали членов Директории Авксентьева, Зензинова, товарища министра внутренних дел Роговского, заместителя члена Директории Аргунова. 18 ноября 1918 года на утреннем заседании Совета министров под руководством его председателя Вологодского было выдвинуто предложение, чтобы Колчак принял власть и стал военным диктатором. Александр Васильевич отказался. Его попросили удалиться. Стали обсуждать так же выдвинутую на этот пост кандидатуру генерала Болдырева, но она набрала лишь один голос. Колчак как глава нового правительства, управляемого диктаторски, был избран подавляющим большинством голосов. А.В. Колчаку объявили решение Совета министров Временного Всероссийского правительства об избрании его Верховным правителем России, который должен занять пост Верховного главнокомандующего. В этот же день Совет министров принял акты с Положением о временном устройстве государственной власти в России о производстве вице-адмирала А.В. Колчака в полного адмирала: три гербовых орла на золотом погоне. Своим приказом Колчак объявил о вступлении в «Верховное командование всеми сухопутными и вооруженными силами России» и освободил с этой должности генерал-лейтенанта Болдырева. (Продолжение на следующих стр.)  После занятия поста Верховного правителя России адмирал сначала переехал в здание штаба, занимавшего бывший дом генерал-губернатора, а 15 декабря переселился в особняк на берегу Иртыша, принадлежавший в прошлом семье Батюшкиных. Здесь А.В. Колчак проживет до эвакуации белых из Омска. Это одноэтажное, с высоченными потолками, огромными арочными окнами, ажурно отделанное здание: типичные резидентские апартаменты весьма представительного вида, — стоявшее за фигурным забором чугунного литья с декоративными столбами цело и по сей день. 4 ноября приехала из Японии в Омск Анна Васильевна. Жить ей вместе с адмиралом было неприлично, Анна поселилась в частном доме № 18 вдали от центра на Надеждинской улице. Однако по-семейному встречались они обычно у Колчака в уютной резиденции. Анна заняла должность переводчицы Отдела печати при Управлении делами Совета министров и Верховного правителя. Инициативная дама, она вскоре еще и организовала мастерскую пошива одежды, белья для солдат, а также ее нередко можно было видеть в госпиталях на раздаче пищи больным и раненым воинам. Анна как общественная деятельница и переводчица часто бывала у адмирала в Ставке, находившейся в здании управления Омской железной дороги. Иногда она присутствовала под тем или иным видом на официальных и неофициальных встречах. Но, как дружно пишут исследователи об этом периоде публичных взаимоотношений Анны Тимиревой и адмирала Колчака, «своих близких отношений они напоказ не выставляли». Омск был крупнейшим городом в Сибири, насчитывавшем в 1917 году 113 680 жителей, а при Колчаке сюда собралось (за счет беженцев от коммунистов из центральной России) около миллиона человек. Он являлся центром Акмолинской области, охватывавшей значительную часть Западной и Юго-Западной Сибири, куда входили обширные районы современного Казахстана. В Омске раньше не случайно находилась резиденция генерал-губернатора Западно-Сибирского края. Политические сибирские силы сплачивались на этом железнодорожном узле. Кроме того, наряду с Томском и Иркутском Омск являлся значительным культурным центром. Причем расположен он был в хлебородном крае со значительной долей казачьего населения, сыгравшего большую роль в свержении советской власти. На каком фоне протекал дальнейший роман Александра Васильевича и Анны Васильевны? В первую очередь надо рассказать об основном месте их встреч — особняке-резиденции по адресу: Береговая улица, 9. От набережной Иртыша и улицы он отделялся палисадником, где зимой аккуратно чистили от снега дорожки, а летом пламенели цветочные клумбы. К главному дому примыкал неширокий, но длинный двор. Здесь размещалось здание для караула, в глубине находились конюшня и гараж. В гараже дежурил автомобиль, а конюшня понадобилась из-за упражнений Колчака в верховой езде. Невзирая ни на что, ежедневно утром Александр Васильевич ловко вскакивал в седло и гарцевал по пеналу двора. Конные прогулки были его непреходящим развлечением по простой причине: в поездках на фронт он мог быть на позициях только в седле, как и на парадах. Адмирал любил все приметы аристократического образа жизни, он был истым русским барином с налетом британского джентльменства самого отменного кроя. Именно об этом лоске спортсмена, стильной манере себя держать в любых обстоятельствах единодушно напишут в мемуарах и расстреливавшие адмирала чекисты, внимательно наблюдавшие за каждой черточкой поведения его высокопревосходительства перед смертью. На жизнь Верховного правителя враги постоянно готовили покушения, которые всегда раскрывались благодаря его отменной охране из особого конвоя и тайных сотрудников. В конвой тщательно отбирали лишь добровольцев, они в строю носили красивую походную кавалерийскую форму: разнообразные выпушки, серебряные галуны. Эти воины при поездках Колчака на фронт сопровождали также его поезд. Начальник личной охраны Колчака Агрохин рассказывал девяностолетним стариком в США внуку адмирала, Саше, что конвой якобы не выдал бы того на смерть: «Мы могли бы выскочить, нас было что-то человек сто, через чехов прорезались бы, мы могли, но ваш дед не согласился, потому что он верил союзникам». Однако ему противоречат мемуары начальника колчаковского штаба генерал-лейтенанта М.И. Занкевича, описавшего события 1920 года в последнем эшелоне адмирала в Нижнеудинске так: «Адмирал глубоко верил в преданность солдат конвоя... Все солдаты, за исключением нескольких человек, перешли в город к большевикам. Измена конвоя нанесла огромный моральный удар адмиралу, он как-то весь поседел за одну ночь". Чтобы попасть в резиденцию, посетители шли по набережной мимо поста полиции, потом — поста конвоя, проверявшего документы у всех проходящих. Затем еще двое конвойцев у ворот дома внимательно изучали пропуска и вызывали своего начальника, который тоже смотрел бумаги. В подъезде резиденции стояла другая пара часовых. В вестибюле посетители проходили в комнату дежурного адъютанта, записывавшего сведения о прибывших, он впускал их в зал ожидания, расположенный рядом с кабинетом А.В. Колчака. В зале ожидания взгляд приковывался к столу, покрытому голубым сукном, на котором располагались золотые, серебряные, резные деревянные блюда, разнообразные дары, поднесенные Верховному правителю посетителями: представителями городов, местностей, делегациями. На некоторых имелись красноречивые надписи от сибиряков и гонцов со всех концов России, благодарных адмиралу за то, что он возглавил освобождение Отечества от большевистских захватчиков. Все это очень напоминало приход во власть князя Пожарского в давнишнюю русскую смуту. Беда же оказалась в том, что при новой смуте не явился Минин из простого народа. Об этом после победы большевиков люди «земляной» России горько пожалеют, сотни антисоветских крестьянских восстаний охватят Россию, но будет уже поздно — Колчака-«Пожарского» казнят, а его преемников окрепшие красные выбросят на чужбину. В адмиральском кабинете был неброский письменный стол из белого дуба, диван того же дерева с высокой спинкой и полкой для книг, на которой стояли тома Свода законов Российской Империи. Стопки книг громоздились повсюду на столе, стульях и в углах кабинета. Людей, знающих привычки Александра Васильевича, привлекали ручки затейливо изукрашенного кресла, в котором сидел Верховный правитель. Когда он, слушая кого-то, нервничал, то, бывало, брал перочинный ножик и резал их, словно вымещая раздражение на говорившего. Из кабинета стеклянная дверь вела в небольшую комнату, заполненную картами, лежавшими на столах и висевшими на стенах, с отмеченной на них ниткой линии фронта. Здесь Колчак принимал донесения, оперативные доклады, следя по картам за рассказом, анализируя стратегию и тактику на фронте. Вставал утром адмирал довольно поздно, потому что из-за постоянной перегруженности работой его изнуряла бессонница. Зато он мог подолгу засиживаться с Анной Васильевной, хотя у нее быстро начинали слипаться глаза. С утра Верховный правитель пил чай с легкой закуской и торопился в кабинет, куда из зала ожидания начинала двигаться нескончаемая вереница посетителей. В полдень накрывался солидный завтрак, но часто Александру Васильевичу было не до него, и он не отрываясь работал до шести вечера, после чего обедал. После обеда Колчак обычно принимал высших должностных лиц или проводил заседания Совета министров. Для их докладов также были выделены определенные дни недели, и только начальник штаба Верховного главнокомандующего бывал у адмирала ежедневно перед полуденным завтраком. При Верховном правителе состояли несколько адъютантов, генерал и два чиновника для поручений, один из которых вел личную переписку адмирала, составлял указы и выполнял общие обязанности секретаря, другой ведал домом, его обслугой и внешним расписанием адмирала в Омске. + + + Почти весь февраль 1919 года Верховный главнокомандующий адмирал А.В. Колчак провел в поездке по городам Урала и прифронтовым районам. Для того чтобы иметь представление о неустанной деятельности главковерха не только в омской Ставке, но и в местах боев, уточним маршрут поезда Колчака и главные пункты его остановок: Омск — Курган (9 февраля) — Челябинск (10—11 февраля) — Златоуст (12 февраля) — прифронтовые районы (13—14 февраля) — Троицк (15 февраля) — Челябинск (15 февраля) — Екатеринбург (16—18 февраля) — Нижний Тагил (18 февраля) — Пермь (19 февраля) — прифронтовые районы (20 февраля) — Мотовилиха (21 февраля) — ... — Екатеринбург (23—24 февраля) — Тюмень (25 февраля) — Омск. В бронепоезде адмирал Колчак добирался до передовых позиций, побывал в боевых частях на Уфимском и Вятском фронтах, посещал лазареты, госпитали. На свободной российской территории главковерх встречался с широким кругом командиров, представителей местной администрации его правительства, деловых кругов. Много времени уделил башкирской национальной делегации, а также крестьянам и рабочим, общаясь с ними в цехах Златоустовского и Мотовилихинского заводов. Немалую часть поездки заняли парады и различные совещания. Как мы знаем по газетным корреспонденциям от 12 февраля 1919 года, в Челябинске «Верховный Правитель посетил лазареты, награждая раненых Георгиевскими крестами. После обеда Верховный Правитель сделал смотр отряду Каппеля и роздал по представлению командира отряда Георгиевские кресты. В 5 часов вечера состоялся парадный обед, устроенный торгово-промышленной палатой». Особое настроение царило в Перми, недавно освобожденной от большевиков. Здесь на встречах, приемах, торжественных обедах адмирал Колчак говорил о крайне тяжелом состоянии транспорта и финансов, об опасности большевизма «слева и справа». Его заявления широко озвучивала пресса. Так, казачество адмирал назвал «воинствующей демократией» («Сибирская речь», 19 февраля). Он объяснил отказ послать делегацию на мирную конференцию на Принцевы острова тем, что, «несмотря на все великие принципы, провозглашенные на мирной конференции, во всех международных отношениях царствует право силы. Наше бессилие — наше бесправие; мы должны снова стать сильными» («Сибирская речь», 22 февраля). Главковерх подчеркивал, что «новая, свободная Россия должна строиться на фундаменте единения власти и общественности» («Сибирская речь», 26 февраля). В тот буранный февраль Анна впервые надолго осталась ждать Александра Васильевича в Омске. А метели бушевали так, что на Урале и в 3ауралье даже срывало кресты с церквей, между Омском и селами и деревнями Омского и Тобольского уездов то и дело рвалась связь, телеграммы с фронта и с поезда адмирала Колчака приходили с опозданием. Поэтому Анна поневоле взялась за столь когда-то привычное дело — изливать душу в письмах. «14 февр[aля] 1919 г. Омск Надеждинская, 18 Дорогой мой, милый Александр Васильевич, какая грусть! Мой хозяин (дома, где жила Анна. — В.Ч.-Г.) умер вот уже второй день после долгой и тяжкой агонии, хоронить будут в воскресенье. Жаль и старика, и хозяйку, у которой положительно не все дома, хотя она и бодрится. И вот, голубчик мой, представьте себе мою комнату, покойника за стеною, вой ветра и дикий буран за окном. Такая вьюга, что я не дошла бы домой со службы, если бы добрый человек не подвез, — ничего не видно, идти против ветра — воздух врывается в легкие, не дает вздохнуть. Домишко почти занесен снегом, окна залеплены, еще нет 5, а точно поздние сумерки. К тому же слышно, как за стеною кухарка по складам читает Псалтирь над гробом. Уйти — нечего и думать высунуть нос на улицу. Я думаю: где Вы, уехали ли из Златоуста, и если да, то, наверно, Ваш поезд стоит где-нибудь, остановленный заносами. И еще — что из-за этих заносов Вы можете пробыть в отъезде дольше, чем предполагали, и это очень мало мне нравится. За Вашим путешествием я слежу по газетам уже потому, что приходится сообщения о нем переводить спешным порядком для телеграмм, но, Александр Васильевич, милый, они очень мало говорят мне о Вас, единственно моем близком и милом, и этот «Gouverneur Supreme» (Верховный правитель. — В.Ч.-Г.) кажется мне существом, отдельным от Вас и имеющим только наружно сходство с Вами, бесконечно далеким и чуждым мне. Кругом все больны, кто лежит вовсе, кто еле ходит. Я пока еще ничего, хожу от одной постели к другой. Говорят, что с наступлением ветров это общее правило в Омске, но одна мысль заболеть здесь приводит в панику. Дорогой мой, милый, возвращайтесь только скорее, я так хочу Вас видеть, быть с Вами, хоть немного забыть все, что только и видишь кругом, — болезни, смерть и горе. Я знаю, что нехорошо и несправедливо желать для себя хорошего, когда всем плохо, но ведь это только теория, осуществимая разве когда уляжешься на стол между трех свечек, как мой хозяин. Но я же живая и совсем не умею жить, когда кругом одно сплошное и непроглядное уныние. И потому, голубчик мой, родной Александр Васильевич, я очень жду Вас, и Вы приезжайте скорее и будьте таким милым, как Вы умеете быть, когда захотите, и каким я Вас люблю…» Несмотря на то что Анна уже пять лет варилась сначала в балтийском котле Мировой войны, теперь — на Гражданской, она не хотела привыкать к беспощадной военной сути кровавой, израненной жизни. С пылом влюбленной женщины она шла наперекор любым условностям и необходимостям убийственного быта и режима, несмотря на то, что даже сибирская погода теперь закупоривала ее в камеру жилища, как бы мистически готовя к нескончаемым в будущем тюремным помещениям. Она не хотела привыкать и настойчиво звала Александра Васильевича «домой», словно бы не простреленная красными партизанами тайга лежала вокруг, словно бы адмирал задерживался в обычном путешествии, а не носился по передовой в бронепоезде, по которому били орудия и пулеметы. Эта несокрушимость стиля, «любезной привычки к бытию» отличала всех русских дам высшего круга общества. Мы знаем это, например, и по поведению княгини Мещерской и ее дочери, когда мать работала в советском Подмосковье посудомойкой «столовки» среди брани и похабщины, а дочь постоянно травили в школе. Но они, и княгиня, и княжна, плакали навзрыд лишь в одиночестве, чтобы встречаться с сухими глазами, ни в коем случае не жаловаться друг дружке, как бы горько ни доводилось переживать. Такой «складки» были тогдашние аристократки, так же с достоинством пройдет весь ГУЛаг и Анна Тимирева. Это письмо она подытожила: «Как Вы ездите? По газетам, Ваши занятия состоят преимущественно из обедов и раздачи Георгиевских крестов — довольно скудные сведения, по правде говоря… Я надеюсь, что Вы не совсем меня забываете, милый Александр Васильевич, — пожалуйста, не надо. Я раза 2 была у Вас в доме, Михаил Михайлович (Комелов, лейтенант флота, личный адъютант А.В. Колчака. — В.Ч.-Г.) поправляется, совсем хорошо, это так приятно. Ну, Господь Вас сохранит и пошлет Вам счастья и удачи во всем. Анна». «15 февр[аля] [1919 г.] Сегодня утром еле откопали наш дом, столько навалило снегу. После вчерашней вьюги мороз, а дом нельзя ведь топить из-за покойника... Поэтому собачий холод, но и это не помогает, третий день со смерти, и воздух тяжелый. У меня открыты все дыры в комнате и, вероятно, никакого запаха нет; но мне все кажется, как он проникает во все щели, как я ни закрываю двери. Это приводит меня в невозможное состояние. Сплошной холодный ужас. Кажется, я не выдержу и — сбегу куда-нибудь, пока его не похоронят. Жалко только и совестно немного оставлять старушонку, но не могу больше. Ну, все равно с утра до ночи толкутся какие-то старые девы, читальщицы, чужие горничные, просто знакомые — похоронное оживление. Шибко худо есть, Сашенька, милый мой, Господи, когда Вы только вернетесь… Позорно сбегаю — не знаю даже куда — может быть, к Вам (т. е. в резиденцию на Береговой улице. — В.Ч.-Г.), не могу оставаться». «17 февр[аля] 1919 г. Береговая, 9 Александр Васильевич, милый, вот второй день, что я на основании захватного права пользуюсь Вашей комнатой, койкой и даже блокнотом с заголовком «Верховный Правитель». Я сбежала из дому, не выдержав похорон со всеми атрибутами. Эти дни, правда, были похожи на какой-то кошмар. Сегодня возвращаюсь к себе обратно. Опять буран, но солнце все-таки светит, т[ак] ч[то] хочу сейчас идти на службу — надеюсь, не занесет. Снегу на набережной намело горы, то круглые холмы, то точно замерзшие волны. Снег набился между рамами, вся Ваша терраса завалена. Ну и климат... Я все время думаю о заносах на жел[езных] дорогах. Теперь ведь везде они должны быть. Насколько это Вас еще задержит, Александр Васильевич, милый? А я так хочу, чтобы Вы скорее приезжали. Сегодня, когда начался буран, я лежала и все думала, как было бы хорошо, если бы Вы были здесь теперь. Выйти никакой возможности — и к Вам никто ни по каким делам не явится — force majeure (непреодолимое обстоятельство. — В.Ч.-Г.), по крайней мере я могла бы повидать Вас при дневном свете. Что же делать, если для такой простой вещи надо стихийное безобразие. Милый, дорогой мой, я опять начинаю писать невозможную галиматью — но ведь я пишу Вам «для того, чтоб доказать мое расположение, а вовсе не затем, чтоб высказать свой ум» (если Вы мне преподносите письмо из Шиллера, почему я не могу Вам отвечать Шекспиром? — на одном диване вместе лежат и тот и другой). Я кончаю; как я служака, то, несмотря на метель и поздний час, все-таки пойду. Итак, до свиданья, Александр Васильевич, дорогой мой. Я очень жду Вас и хочу видеть, а Вы хоть бы строчку мне прислали — ведь ездят же от Вас курьеры? Господь Вас сохранит, голубчик мой милый. Не забывайте меня. Анна».  Через два человека справа от адмирала А.В.Колчака женское лицо, это Анна Тимирева  Что ж, Анна честно несла свою любовь, свой крест судьбы и, значит, верно напророчила себе еще в 1915 году в этих своих стихах: Не листьев ласковый ковер, Золотокованые клены... В осенних днях такая грусть. Прекрасна осень-королева! Что ни пошлет судьба мне — пусть! — Приму без ропота и гнева. Судьба 1919 года посылала омским дамам и много приятного, ценимого лишь в их старорусском кругу. Здесь не увядали нравы прошлой императорской жизни, у кого-то постоянно собирались поговорить на острые, интересные темы. У Анны Тимиревой ближайшей приятельницей была супруга генерала А.Н. Гришина-Алмазова, которая создала в Омске «политический салон», как его потом называли в мемуарах. Полковник Гришин стал добавлять вторую фамилию Алмазов, после того как пользовался ею в виде клички в белом подполье. В мае—июне 1918 года он был одним из руководителей свержения советской власти в Сибири, стал военным министром Временного Всероссийского правительства, получив генеральский чин. Осенью 1918 года Гришин-Алмазов уехал в Добровольческую армию, из которой был поставлен генерал-губернатором в Одессе. Этот 38-летний офицер молниеносного ума и бешеного темперамента оставил неизгладимую память у всех, кто с ним имел дело. В Одессе в первый день, когда белые отбили город, Гришин-Алмазов вместе с крупным политическим деятелем В.В. Шульгиным составляли Приказ № 1, когда адъютант генерала доложил: — Явился такой-то поручик, очень взволнован, настаивает на том, чтобы вы его немедленно приняли. Влетевший поручик, махая руками, зачастил: — Полковник приказал мне просить помощи! Мы окружены со всех сторон... Противник дал нам десять минут для сдачи. Генерал Гришин-Алмазов прищурился: — Десять минут для сдачи?! А почему вы так волнуетесь, поручик? Что это, доклад или истерика? Потрудитесь докладывать прилично. Поручик опустил руки по швам и проговорил: — Мой начальник, полковник Энский, находящийся в предместье Одессы на известном вам участке, послал меня просить помощи ввиду того, что мы окружены со всех сторон превосходящими силами красных. Противник дал нам десять минут для размышления. Генерал посмотрел на него немигающими глазами: — Возвращайтесь к вашему начальнику и скажите ему, что генерал Гришин-Алмазов, выслушав ваш доклад, приказал дать противнику пять минут для сдачи. Поручик повернулся, щелкнул каблуками и вышел. Шульгин воскликнул: — Что вы делаете, Алексей Николаевич? — А что я мог сделать? — растягивая слова, спросил Гришин-Алмазов. — Он просит у меня помощи, очевидно, полагая, что у меня есть какие-то резервы. Но мои резервы — это мой адъютант и больше никого… Я слишком хорошо знаю Гражданскую войну. Тут стратегия и тактика заключается в том, кто смелее. Я послал этому полковнику заряд дерзости. Если это подействует, то все будет хорошо. Если нет, они погибли. Такова природа вещей. Спустя некоторое время вошел адъютант и снова доложил: — Звонил полковник Энский. Противник сдался. К февралю 1919 года в салоне генеральши М.А. Гришиной-Алмазовой страсти раскалились настолько, что в пылу политического спора застрелили казачьего офицера. Собиравшееся здесь общество было монархическим, а казачьи офицеры, свергшие омских эсеров, задавали в городе тон. Скандал принял угрожающие размеры, так как в салоне постоянно бывали представители Совета министров, высшие военные чины и видные представители буржуазии. Несколько казачьих офицеров настаивали на немедленном отъезде Гришиной-Алмазовой из Омска, не желая возбуждать против нее официального преследования, а с другой стороны, на умнейшую генеральшу, никак не уступавшую по дерзости мужу, наседали чехословацкие офицеры, недовольные враждебной им атмосферой салона. Однако она не уступила ни тем, ни другим. Генерал Гришин-Алмазов погиб летом 1919 года. Он возвращался в Омск через Каспийское море, вез всевозможные военные обзоры, сводки. Генерал торопился и вышел из Петровска на форт Александровск на частном катере с верными офицерами. Почти у цели катер столкнулся с большевистскими миноносцами. Видя, что не уйти, Гришин-Алмазов кинулся в каюту, стал выбрасывать документы в море. Когда красные взяли катер на абордаж, генерал отчаянно отстреливался. Последний патрон пустил в себя. От этого выстрела он погиб не сразу и умирал от смертельной раны под побоями и издевательствами большевиков. Так же дрались четверо его офицеров, стреляясь последней пулей. + + + Летом и в начале осени 1919 года омская жизнь продолжала течь как бы независимо от успехов и неудач армии Верховного правителя России адмирала А.В. Колчака на западе, где в огромном напряжении белые продолжали биться со значительно превосходившими их численностью красными войсками. Он по-прежнему работал так, что нередко за весь день не имел даже полчаса свободного времени. О своем досуге адмирал упомянул в одном из писем того времени: «Все развлечения сводятся к довольно редким поездкам верхом за город да к стрельбе из ружей — я последнее время почему-то полюбил это занятие. У меня есть несколько верховых лошадей; как главнокомандующий, я должен перед войсками появиться верхом, недавно генерал Нокс подарил мне канадскую лошадь. Часто мне приходится работать одному по ночам в своем кабинете, и я завел себе котенка, который привык спать на моем письменном столе и разделять со мной ночное одиночество». Александр Васильевич не мог никому писать о своей жизни с Анной, да и не имел потребности. Адмиралу некогда было задумываться об их взаимоотношениях (тем более что он считал: они сложились, и это навсегда). Но Анна по-женски внимательно следила за всем, что его волнует. Особенно ее беспокоили отношения Колчака с женой, с которой он так и не успел официально развестись. Никогда в Омске Анна не говорила с Александром Васильевичем о его бывшей семье, и он только раз сказал ей о том, что Софья Федоровна о них все уже знает, он написал ей правду. Однако однажды Анна застала адмирала, читающим письмо жены. Потом Александр Васильевич рассказал об этом письме, объяснил: Софья Федоровна написала ему, что не имеет никаких претензий и только хочет обеспечить счастливое детство их сыну.  К этому времени судьба Софьи Федоровны сложилась весьма драматически. Ей, жене командующего Императорским Черноморским флотом, первой даме Севастополя, пришлось после воцарения большевиков в городе полуподпольно жить, постоянно рискуя быть узнанной, арестованной, «пущенной в расход». Ее наконец спасли освободившие Севастополь британцы, которые вывезли С.Ф. Колчак на корабле в Констанцу. Оттуда она переехала в Бухарест, потом выписала сына из украинского Каменца-Подольского, где мальчик жил с лета 1917 года. Затем мать и сын перебрались в Париж. Все ценное из уцелевшего: столовое серебро, яхт-призы мужа и даже чарочки, поднесенные кают-компаниями кораблей, на которых он служил, — пошло в ломбард. Софье Федоровне придется несладко после гибели адмирала. Немалыми усилиями даст она высшее образование сыну. Ростислав в 1931 году поступит на службу в Алжирский банк, женится на дочери адмирала Развозова. Софья Федоровна скончается в 1956 году… Вот письмо Софьи Федоровны Ф. Нансену, у которого в 1900 году в Норвегии А.В. Колчак проходил подготовку перед своей первой полярной экспедицией. В эмиграции Софья Федоровна шла на многие унижения, чтобы выучить сына и выжить самой. Подобные письма она писала и другим людям, вежливо-просительная интонация усвоена ею прекрасно: «Дорогой сэр, все еще надеясь без надежды, я взяла на себя смелость обратиться к Вам... До сих пор нам оказывали помощь несколько скромных, чаще желающих остаться неизвестными, друзей, однако более многочисленные враги, беспощадные и жестокие, чьи происки сломали жизнь моего храброго мужа и привели меня через апоплексию в дом призрения. Но у меня есть мой мальчик, чья жизнь и будущность поставлены сейчас на карту. Наш дорогой английский друг, которая помогала нам последние три года, не может больше оказывать поддержку; и сказала, что после 10 апреля сего года она для него ничего не сможет сделать. Молодой Колчак учится в Сорбонне... с надеждой встать на ноги и взять свою больную мать домой. Он учится уже два года, осталось еще два или три года до того, как он получит диплом и выйдет в большую жизнь. В мае начнутся экзамены, которые полностью завершатся к августу. Но как дожить до этого момента? Мы только на время хотели бы занять немного денег, чтобы перевести ему 1000 франков в месяц — сумма, достаточная для молодого человека, чтобы сводить концы с концами. Я прошу у Вас 5000 франков, на которые он может жить и учиться, пока не сдаст экзамены... Помните, что мы совсем одни в этом мирe, ни одна страна не помогает нам, ни один город — только Бог, которого Вы видели в северных морях, где также бывал мой покойный муж и где есть маленький островок, названный островом Беннетта, где покоится прах Вашего друга барона Толля, где северный мыс этих суровых земель назван мысом Софьи в честь моей израненной и мечущейся души — тогда легче заглянуть в глаза действительности и понять моральные страдания несчастной матери, чей мальчик 10 апреля будет выброшен из жизни без пенни в кармане на самое дно Парижа. Я надеюсь, Вы поняли наше положение и Вы найдете эти 5000 франков как можно быстрее, и пусть Господь благословит Вас, если это так. Софья Колчак, вдова Адмирала». В Омске осенью 1919 года Анна, не подавая вида, что расстроилась, выслушала адмирала о письме жены, но долго не могла заснуть ночью. Вдруг ожило самое начало знакомства с Колчаками в Гельсингфорсе. Вспомнился чудесный зимний день, когда Александр Васильевич был в море. Анна зашла к Софье Федоровне на правах близкой приятельницы прямо в спальню, застав хозяйку в постели. Пригласила: — Поедемте кататься, день такой прекрасный. Они взяли извозчичьи санки и отправились. К концу путешествия в спускающейся вечерней темноте Брумстпарка их окутала морозная тишина. Деревья стояли в чертогах инея. И вдруг словно трубы гулко запели в вышине — послышалась органная музыка. Дамы забыли, что сегодня католический сочельник. Они пошли к ярко освещенному костелу между белыми деревьями. Внутри было полно народу, орган уставлен маленькими красными тюльпанами и свечами, у алтаря — красочные ясли с восковым младенцем. Звуки музыки, пронизавшие эту праздничную роскошь, очаровывали, как в удивительном сне. Потом они вышли в ночь, полные чувства живой поэзии. Казалось, католический сочельник навсегда сделал их подругами… Анна лежала в постели с широко раскрытыми глазами, вновь переживая гельсингфорсские ощущения. И в памяти всплыл еще один день. Близилась весна, они с Софьей Федоровной поехали кататься по заливу. Анна замерзла, и жена Колчака сняла с себя великолепную черно-бурую лису, покрыла ей плечи со словами: — Это портрет Александра Васильевича. Анна ответила ей в тон: — Я не знала, что он такой теплый и мягкий. Софья Федоровна посмотрела снисходительно: — Многого вы еще не знаете, прелестное молодое существо. …Анна приподнялась на кровати, опершись затылком о ее спинку, подумала чистосердечно: «И правда, ничего я не знала, никогда не думала, кем станет для меня Александр Васильевич. А ежели доведется нам встретиться с Софьей Федоровной, мы не будем врагами. Что бы ни было, как я рада тому, что на ее долю не выпало всего того, что пришлось пережить и переживать мне. Так все-таки лучше, она благородная женщина».  Вот фрагменты письма, отправленного Колчаком в октябре 1919 года Софье Федоровне, где он не касался своих взаимоотношений с Анной Тимиревой: «Перед отъездом моим из Омска в Тобольск я получил твое письмо от 4-VI, а в пути в г. Тара встретился с В.В. Романовым, передавшим мне твое письмо от 8-VI. Я возвращаюсь после объезда Северного фронта из Тобольска в Омск на пароходе по Иртышу. Почти 2 1/2 месяца, с начала августа, я провел в разъезде по фронту. С конца августа армии начали отступление и после упорных и тяжелых месячных боев отбросили красных на реку Тобол. Война приняла очень тяжелый и ожесточенный характер, осложняемый осенним временем, бездорожьем и усиливающимися эпидемиями сыпного и возвратного тифа… Мне странно читать в твоих письмах, что ты спрашиваешь меня о представительстве и каком-то положении своем как жены Верховного правителя. Я прошу тебя уяснить, как я сам понимаю свое положение и свои задачи. Они определяются старинным рыцарским девизом… «Ich diene» («Я служу». — В.Ч.-Г.). Я служу Родине своей Великой России так, как я служил ей все время, командуя кораблем, дивизией или флотом. Я не являюсь ни с какой стороны представителем наследственной или выборной власти. Я смотрю на свое звание как на должность чисто служебного характера. По существу, я Верховный главнокомандующий, принявший на себя функции и Верховной Гражданской Власти, так как для успешной борьбы нельзя отделять последние от функций первого. Моя цель первая и основная — стереть большевизм и все с ним связанное с лица России, истребить и уничтожить его. В сущности говоря, все остальное, что я делаю, подчиняется этому положению. Я не задаюсь решить вопроса о всем том, что должно последовать за выполнением первой задачи; конечно, я думаю об этом и намечаю известные операционные направления, но в отношении программы я подражаю Суворову перед Итальянским походом и, перефразируя его ответ гофкригсрату, говорю: «Я начну с уничтожения большевизма, а дальше как будет угодно Господу Богу!» Вот и все. Таким образом, я прошу тебя всегда руководствоваться этими положениями в отношении меня… Ты пишешь мне все время о том, что я недостаточно внимателен и заботлив к тебе. Я же считаю, что сделал все, что я должен был сделать. Все, что могу сейчас желать в отношении тебя и Славушки, чтобы вы были бы в безопасности и могли бы прожить спокойно вне России настоящий период кровавой борьбы до Ее возрождения. Ты не можешь ни с какой стороны, кроме уверенности моей в безопасности и спокойной жизни твоей за границей, помочь мне в этом деле. Ваша будущая жизнь и в переносном, и в прямом смысле зависит от исхода той борьбы, которую я веду. Я знаю, что ты заботишься о Славушке, и с этой стороны я спокоен и уверен, что ты сделаешь все, что надо, чтобы воспитать его до того времени, когда я буду в состоянии сам позаботиться о нем и постараться сделать из него слугу Родины нашей и хорошего солдата. Прошу тебя положить в основание его воспитания историю великих людей, т. к. примеры их есть единственное средство развить в ребенке те наклонности и качества, которые необходимы для службы, и особенно так, как я ее понимаю. Я много говорил с тобой об этом и полагаю, что ты знаешь мои на этот предмет суждения и мнения. Относительно денег я писал, что не могу высылать более 5000 фр. в месяц, т. к. при падении курса нашего рубля 8000 фр. составят огромную сумму около 100 000 руб., а таких денег я не могу расходовать, особенно в иностранной валюте. Из моего письма ты усмотришь, что никакой роли в смысле представительства и приемов не только не требуется исполнять, но, по-моему мнению, она недопустима и может поставить тебя в очень неприятное положение. Прошу быть крайне осторожной во всех случаях, разговорах и встречах с иностранными и русскими представителями… Прошу не забывать моего положения и не позволять себе писать письма, которые я не могу дочитать до конца, т. к. я уничтожаю всякое письмо после первой фразы, нарушающей приличие. Если ты позволяешь слушать сплетни про меня, то я не позволяю тебе их сообщать мне. Это предупреждение, надеюсь, будет последним. Пока до свидания. Твой Александр». Письмо А.В. Колчака сыну: «20 октября 1919 г. Дорогой милый мой Славушок. Давно я не имею от тебя писем, пиши мне, хотя бы открытки по нескольку слов. Я очень скучаю по тебе, мой родной Славушок… Тяжело мне и трудно нести такую огромную работу перед Родиной, но я буду выносить ее до конца, до победы над большевиками. Я хотел, чтоб и ты пошел бы, когда вырастешь, по тому пути служения Родине, которым я шел всю свою жизнь. Читай военную историю и дела великих людей и учись по ним, как надо поступать, — это единственный путь, чтобы стать полезным слугой Родине. Нет ничего выше Родины и служения Ей. Господь Бог благословит Тебя и сохранит, мой бесконечно дорогой и милый Славушок. Целую крепко Тебя. Твой папа». Ростислав Колчак был правоведом, на Второй мировой войне -- французским офицером, попал к немцам в плен. Его сын Александр в 1954—1956 годах служил лейтенантом французской армии в Алжире, потом был издателем в США, сейчас вышел на пенсию, живет в Париже и играет на барабане в джазе, о чем мечтал с детства. 10 августа 1919 года начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Д.А. Лебедев, которому в окружении Колчака стали приписывать все военные неудачи, начиная с выбора направлений весеннего наступления и кончая последним крупным проигрышем сражения у Челябинска, был смещен. На должность начальника штаба заступил генерал А.И. Андогский, а генерал М.К. Дитерихс стал военным министром и главнокомандующим фронта, названного, как и у красных, Восточным. В начавшемся Тобольском сражении колчаковцы в последний раз показали блеск своего оружия, заставив бежать красную 5-ю армию. Опытнейший боевой генерал Дитерихс перешел у города Курган частью своих сил на левом фланге в наступление. Разбил весь правый фланг армии Тухачевского и отбросил за Курган. По всему фронту «пятоармейцы» пятиться стали спешно за реку Тобол, бросая большую военную добычу. Десятого сентября казакам надлежало в тылу красных подытожить удар Дитерихса энергичным натиском для разгрома, но странный атаман Сибирского казачьего войска с не менее странной фамилией Иванов-Ринов промешкал. Советские опомнились, сумели подвезти себе подкрепление в три дивизии, и в середине октября погнали белых вдоль железной дороги на Петропавловск. С проигрыша этого сражения началась катастрофа войск Верховного правителя России адмирала А.В. Колчака, сопротивление которых в конце октября 1919 года было окончательно сломлено. (Окончание следует)  |
|
Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ https://apologetika.eu/ URL этой статьи: https://apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1927 Ссылки в этой статье [1] http://apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1914 |