В.Черкасов-Георгиевский. Роман "ОРЛОВСКИЙ И ВЧК" -- 2-я книга дилогии. Часть I. АГЕНТЫ, ИНОСТРАНЦЫ, НАЛЕТЧИКИ
Послано: Admin 21 Ноя, 2011 г. - 09:19
Литстраница
|
Глава пятая
В обычное рабочее утро Орловского в его кабинете на Фонтанке раздался звонок и, когда он взял трубку, услыхал торжествующий голос Целлера:
– Бронислав Иванович, не все тебе меня поддевать по женской части! Ты, оказывается, гораздо больший дока в этом отношении. Како-ой волокита! Какие дамы одаривают тебя своей благосклонностью…
– Яков Леонидович, – дружески прервал его Орловский, – что ты в самом деле? Говори определенно.
– Здесь поговорим. Сейчас же ступай ко мне.
– Что за таинственность? – внутренне напрягаясь, весело воскликнул Орловский. – Ну, намекни хотя бы.
Целлер хмыкнул и отрезал:
– Жду тебя.
Пришлось Орловскому не откладывая идти на Гороховую. По дороге он перебрал массу провальных вариантов, приготовился к самым паршивым. А именно: или выяснили, что весной укрывал на Сергиевской знаменитую гусарскую унтершу и белую террористку Мари Лисову, или де Экьюпаре на границе попался с письмом в Гельсингфорс к невесте Орловского, дочери фрейлины Лизе Тухановой.
Целлер в своем кабинете как всегда сиял на просторной физиономии радушием, качество которого неопределимо, не стал еще томить и выпалил:
– Ты давно в доверенных лицах у графинь?
Орловскому полегчало, он сообразил:
«Не самое поганое из тысячи роковых случайностей агентурного дела – это, скорее всего, Мура Бенкендорф, хотя и по ее линии Целлер может выйти на крупные для меня «английские» неприятности».
– Графини разные бывают, – уклончиво отвечал Орловский, усаживаясь.
– Я имею в виду графиню Марию Бенкендорф, урожденную графиню Закревскую, вдову царского дипломата, балтийского помещика.
Надо было овладевать положением, ставя на место раззадорившегося Целлера, и Орловский процедил:
– Ты отчего с меня начал снимать допрос, Яков Леонидович? Я у тебя разве прохожу по какому-то делу?
Целлер всплеснул руками.
– Ох, и заноза ты! В общем, задержали мы эту дамочку случайно в уличной облаве, документов у нее не было, но оказались фальшивые продуктовые карточки. Она стала утверждать, что является Марией Бенкендорф и так далее. Просидела графинька (это-то сразу было видать) здесь неделю, допрашивали ее насчет поддельных карточек, но она продолжает настаивать, что выменяла их у незнакомых людей, причем на свою соболью муфту. Вообще, держится браво, на нас только что не плюет, хоть сейчас ее к стенке. Сегодня задержанная, наконец, заявила, что из официальных лиц, которые в Петрограде могут подтвердить, кто она, это ты.
– Хорошо, пойдем, поглядим.
Они прошли к одиночной камере, где находилась Мура. Орловский заглянул туда в глазок, полюбовался графиней, посиживающей на нарах с таким видом, будто проснулась в будуаре Зимнего дворца.
– Это действительно Мария Ипполитовна Бенкендорф, – сказал он. – Знаю ее, потому что привлекал свидетельницей по делу об охтинской банде так называемых попрыгунчиков. Помню и ее соболью муфту, на которую гражданка Бенкендорф вполне могла выменять по неопытности в таких делах фальшивые продуктовые карточки. – Резидент пошире, подружелюбнее улыбнулся. – Да отпусти ее, как можно такую красавицу держать взаперти. Ежели не слыхал, она была в Москве любовницей самого главаря «заговора послов» Локкарта, по его делу уже там арестовывалась, освободил ее лично товарищ Петерс. Гляди, чтобы с Лубянкой у тебя не оказалось недоразумений.
Целлер пристально взглянул на него.
– Это уже не твоего ума дело, Бронислав Иванович.
Он окликнул выводного по коридору охранника, и приказал открыть дверь камеры, освободить арестантку подчистую.
– На выход с вещами! – тягуче закричал выводной в открытую дверь.
Мура, придерживая манто тем же царским жестом, что приподнимала его у Орловского в кабинете, вышагнула из камеры, высокомерно глядя на мужчин лучистыми глазами. Остановила взгляд на Орловском с певуче вытолкнутыми грудным голосом словами:
– Очевидно, это вас я должна благодарить за свое освобождение?
Целлер кивнул.
– Именно товарища комиссара. Вы свободны, и впредь постарайтесь приобретать карточки не у проходимцев, а как положено.
Графиня Мура ответила ему летучим движением бровей, выражающим раздражение и пренебрежение. В тюремном коридоре она вела себя будто на паркете лучшего петербургского дома, причем двигала плечами, словно потягиваясь, оправдывала кошачье прозвище.
Она вдруг поощрительно взяла Орловского под локоть, как после бала выбирая провожатого домой. И его высокородие, не готовый к эдакой выходке в самом нутре ПетроЧеКи, невольно принял жест графини, прижав ее ручку.
Целлер словно ждал чего-то выдающего таинственную связь душ, породы этих двоих, и расплылся в ядовитой улыбке, потирая лапы, балаганно провозгласил на прощание:
– Совет вам да любовь!
+ + +
На улице Мура не дала и слова вымолвить Орловскому, воскликнув:
– Бронислав, проводите меня домой, это неподалеку!
Как узнал Орловский еще в прошлый раз, Мура жила тут невдалеке от Эрмитажа в квартире генерал-лейтенанта Мосолова, бывшего начальника канцелярии Министерства Двора и Уделов.
Они отправились туда, и на морозе Мура, обдавая паром из полуоткрытого рта с жемчужными зубами, шептала Орловскому прямо в ухо:
– Как гнусно изнывать в кутузке! – Она сладко жмурилась, восклицая: – Не верится, что сейчас смогу догола раздеться и отмыть грудь, живот, ноги.
Он поневоле представлял себе то, что перечисляла графинюшка. Вспоминал, что именно с ванной и тоже в пост началось у него весной с Мари Лисовой.
«Боже! – будоражили Орловского совпадения, не сулящие ничего хорошего. – И обеих зовут Мариями».
Огромная генеральская квартира с высоченными потолками была уплотнена чужими людьми, Мура жила в комнате за кухней, где когда-то находилась прислуга. Они прошли туда длинным коридором, чуть не упав на невидимый в темноте раскрытый сундук, со звоном ударившись о выставленный таз. Пересекли кухню, где две пучеглазые бабы у коптящих керосинок прервали крикливый разговор и замерли при виде Муры, умудрившейся вернуться с Гороховой, да еще под ручку явно с комиссаром.
В своей комнате-пенале, где не было окон, Мура зажгла повсюду свечи в канделябрах. Она запросто говорила Орловскому, будто он надоедал ей когда-то визитами в Петербурге вместе с де Экьюпаре:
– Из прежней квартиры в Петрограде прошлой зимой меня вышвырнули на улицу. Представьте, как мне повезло, что тут же на Морской я встречаю Александра Александровича Мосолова. Ах, я его прекрасно знаю по военному госпиталю имени одной из великих княгинь. В 1915-16-ом годах, пройдя ускоренные курсы сестер милосердия, я в нем работала со многими высокопоставленными дамами в косынках и с нашитыми на грудь красными крестами. Генерал Мосолов был одним из руководителей госпиталя… А в Москве с господином Локкартом мы жили в очень приличной квартире у Арбата в Хлебном переулке. Но теперь я птица другого пера, – перевела она, как княгиня Бетси Тверская в «Анне Карениной», на русский язык буквально иностранное идиоматическое выражение.
Орловский подумал, что за два года жизни в Англии у Муры не могла естественно появится эта манера говорить и сильный английский акцент. Скорее всего, в беспредельном желании быть оригинальной и эксцентричной, как ее прабабушка, «Медная Венера», графиня искусственно усвоила его.
В комнате было два удобных мягких кресла, карельской березы резной буфет, обеденный стол и туалетный столик, уставленный изящными безделушками. В центре – огромная оттоманка, покрытая ручной работы тонким узорчатым ковром, свисающим до пола.
Как лакею сбросила манто Орловскому на руки Мура и оказалась в плотно облегающем ее платье, подчеркивающим рельеф прекрасных бюста, бедер.
– Бронислав, – она заявила, – я оставляю вам выпить, пока я приму ванну. Располагайтесь без церемоний, пожалуйста.
Орловского в комиссариате ждали неотложные дела, но он и не вздумал отнекиваться. Графиня поставила на стол бутылку коньяка с рюмками и коробку шоколадных конфет, вышла. Он сел туда, оглядывая комнатуху, думая, что не такой уж Локкарт первосортный джентльмен, раз, убегая из России, оставил свою Муру без средств на жизнь. Иначе бы она не жила здесь и не расплачивалась соболями за карточки у первых попавшихся на улице.
Резидент, слушая перебранку на кухне, ловил себя на том, что ему чудесно и в этой обители Прекрасной Дамы. Как давно он не сиживал в двух шагах от постели за коньяком, который словно и подан на случай, чтобы потом визитер не мешкал… И Орловский налил полную рюмку, вытянул ее до дна. Стал жевать конфету, вспоминая дам, которых когда-то ожидал вот так же после того, как «случайно» провожал домой еще в Империи.
«Фу, дьявол, – осек он чепуху, – ну что за фантазии! Как можно этак в отношении совершенно неизвестной мне женщины?»
Тем не менее, его высокородие налил еще коньяка, уже с усмешкой думая, что оказался в диких каких-то обстоятельствах для его положения. Комиссар Наркомюста пил с утра в прикухонной комнатенке только что выпущенной из ЧеКи графини, связанной с делами убийц-попрыгунчиков и «заговора послов»!
После этих умозаключений Орловский снова выпил, и почувствовал себя превосходно, словно именно так давно жаждал расковаться от жгущих его день и ночь забот-хлопот.
Он едва ли не рассмеялся дальнейшей канители веселеньких соображений:
«Да ведь и красавец Саша де Экьюпаре отлично знает Мурочку. Ах, как же я не поинтересовался у него подробностями их взаимоотношений! Графиню знают и в Лондоне, и в Берлине, где даже кайзер захотел взглянуть на нее, а потом дважды оттанцевал с нею в Потсдамской дворце. Не эдакой ли обворожительной умницей являлась и ее прабабушка, подружка Пушкина? И кто-то ведь о Муре сказал именно в том смысле: «Искать примеров, как жить, не нужно, когда была такая прабабушка»… Она потягивается и жмурится как кошка, что все равно идет графинюшке, имеющей в то же время величественную внешность. Мур-ра…»
Поднял глаза Орловский и увидел, что та, неприметно войдя, уже стоит между столом и своим огромным диваном с подушками, заменяющими спинку, с валиками по бокам. Будто слыша мысли гостя, улыбается, уперев холеные руки в бедра, обтянутые желтым атласным халатом. Пламя свечей играло на всех его выступах и впадинах.
Потом Мура сложила руки на голой груди, лихо декольтированной бортами халата, хозяйски поглядела на него своими широко расставленными глазами около по-русски «плавного» носа и вымолвила, кивнув на бутылку:
– Одобряю, Бронислав, ваше поведение. Сейчас подам закуску посерьезнее. Вы простите, что я одета на легкую руку, по-домашнему.
Графиня быстро расставила тарелки, наклоняясь над столешницей так, что Орловский видел почти всю ее вызревшую в ласках и родах полную грудь.
Они ели ростбиф, сыр, и Мура, словно говорила с кем-то вроде умельца на все руки в политике, безапелляционно высказывалась:
– Почти каждой страной правит группа примерно из шестнадцати человек. У этой группы есть еще десятков шесть исполнителей ее воли. Они уже опираются на армию и флот. В нынешней России верхушку из шестнадцати дробят на две группировки бывший меньшевик Троцкий и большевик Ленин, ослабляющие друг друга. В результате, на арене советской власти может появиться кто-то третий со своей группировкой, которая, возможно, окончательно станет править страной.
– Это взгляд на положение в России из недр британской дипломатии?
Мура посмотрела на него по-мужски твердо и усмехнулась.
– Берите глубже – из самого нутра британской разведки… Вы ведь на это намекаете? Не «делайте глухое ухо», – снова перевела она на русский буквально иностранный фразеологизм. – Со мной, Бронислав, не нужно ни на что намекать. Говорите обо всем прямо, ежели сумеете. Сейчас, вроде, это особенно трудно, но так бывало во все времена. – Она вздохнула и погладила груди через ткань халата. – Ах, я так хочу спать. Совершенно не спала на Гороховой.
Орловский поднялся из-за стола и поклонился.
– Рад был, Мура, помочь сегодня, благодарю вас за угощение.
– О-о, вы уже ко мне по имени? Ну-у, – капризно протянула Мура, прижмуриваясь, – легко же вы хотите отделаться.
Она встала и взяла его под локоть, как у своей камеры в ЧеКе, и они чинно двинулись к оттоманке. Орловский чувствовал тяжесть и тепло ее бюста. Мура шевельнула бедром, и агентурщик так же невольно прикоснулся к нему. От женщины пахло резедой и лавандой, она склонила голову ему на плечо.
Орловский остановился с нерешительностью.
– Ну-у, – снова уже ближе к полустону отозвалась Мура.
Орловский схватил ее за горячую упругую шею у затылка и впился поцелуем во влажно приоткрытые губы. Графиня, потягиваясь, повела плечами, тронув рукой себя за пояс, и халат вдруг соскользнул с нее на пол, обнажив полную наготу.
Мура обвилась с Орловским, целуясь, закидывая голову с рассыпавшимися прядями волос по лопаткам, желобку между ними, летящему к шарам ягодиц.
Не размыкая объятий, Мура стала падать спиной на постель.
Его высокородие не дал ей упасть, мягко приземлив на покрывающий диван ковер. Орловский, склонившись над графиней, стоя на одном колене, будто при целовании полкового знамени, сорвал с себя одежду.
+ + +
После разгрома «заговора Локкарта» русская «станция» (отделение) британской разведки МИ1С, которая в 1920-х годах станет называться Сикрет Интеллижденс Сервис (СИС – Секретная разведывательная служба), в конце 1918 года перебралась в финляндский Гельсингфорс. Оттуда продолжала действовать на Россию ее знаменитая курьерская служба, созданная капитаном Джорджем Хиллом, работавшего здесь под кодовым именем ИК8. Большинство русского отдела составляли белые офицеры, среди которых выделялся, например, граф Павел Сувалов, участник офицерского восстания в Карелии. У него была своя агентурная сеть, ее курьером прославилась княжна Волконская, как барышня вызывавшая мало подозрений при частом пересечении границы.
К Орловскому ночью на Сергиевскую по дороге из Гельсингфорса в Москву заглянул курьер британцев Иван Иванович Морев, капитан Лейб-Гвардии Гренадерского полка, возрожденного в Добровольческой армии участием его командира с группой офицеров со своим знаменем в Ледяном походе. Резидент плотно задернул шторы и зажег свечу в гостиной, подав продрогшему гостю чай.
Огромного роста Иван Иванович, обжигаясь, поправляя длинные усы, отпивал из стакана, с признательностью кивал головой с аккуратно проведенным пробором. Потом начал рассказывать:
– В Гельсингфорсе сейчас, Виктор Глебович, некое вавилонское столпотворение мастеров агентурной работы. Помимо англичан, там много наших белых служб, таких, как разведки господ Савинкова, Гримма, Гессена, военно-морская – господина Вилькена. У французов руководство русской резидентурой пока сидит в московской Бутырке, американцы же в Гельсингфорсе представлены господином Перчем, он же Акимов, Перетц. Резидентура британцев размещается в посольстве Англии под видом паспортного бюро.
– Как там пришелся ко двору наш общий друг Александр де Экьюпаре? – направил Орловский разговор ближе к интересующему его вопросу.
– Превосходно! Но штабс-ротмистр не задержался, рвался в бой, переговорил с господином Эрнестом Бойсом и отправился к Деникину. Просил кое-что вам передать на словах, и, прежде всего, что вручил письмо вашей невесте, имел с ней встречу, она прекрасно выглядит.
– Он уточнил у Бойса насчет чекиста Гольгинера и Муры Бенкендорф? – снова деловито перебил Морева Орловский, не очень-то желавший лишних напоминаний о Лизе после происшествия на оттоманке у Муры.
Иван Иванович усмехнулся, повертел в пальцах изящную серебряную ложку.
– Не так просты англичане и их Бойс, вы же знаете. О Гольгинере он ничегошеньки не захотел откомментировать. Судите сами.
– Значит, ни да, ни нет? Тогда, выходит, все же «да». Ежели разведка не имеет к какому-либо человеку отношения, она смело отрицает с ним связи.
– Пожалуй, вы правы, Виктор Глебович. Бойс промолчал, а господин де Экьюпаре, видимо, сумел собрать о Гольгинере сведения из других гельсингфорских источников. И он просил передать вам лично от него, чтобы по линии этого Гольгинера вы поискали в Петрограде бывшего офицера Флота Его Императорского Величества Андрея Петровича Знаменского.
– Ага! – с удовольствием воскликнул резидент, – спаси Христос нашего смекалистого штабс-ротмистра.
– Ну, а о графине Бенкендорф Бойс разговорился довольно оживленно. Когда она жила с Локкартом в Москве, то знала всех, кто приходил к нему по делам и персонально. Графине известны приезжавшие из Петрограда секретные агенты Брюса, сотрудники посольских миссий стран Антанты. Она была постоянно рядом с Локкартом, чего хотел и он, и она. Графиню знакомили с посторонними как переводчицу, но ни по каким официальным делам Брюс, конечно, с собой не брал госпожу Бенкендорф.
– Иван Иванович, что это за история с быстрым освобождением графини после ее ареста самим Петерсом?
– Все довольно загадочно. После убийства Урицкого и ранения Ленина чекисты на московской квартире взяли графиню, Локкарта и жившего у них его помощника Хикса. Локкарта и Хикса до утра продержали на Лубянке, а утром к ним в камеру зашел Петерс и выпустил англичан. После второго ареста Локкарта, когда его с Лубянки перевели в кремлевскую квартиру Кавалерского корпуса, Брюс первым делом потребовал бумагу, чернила и настрочил Петерсу просьбу об освобождении не себя, а госпожи Бенкендорф.
– Это было, по-моему, в середине сентября.
– Да-да. А 22 сентября к нему приходит Петерс с графиней под ручку. Это был день рождения Петерса, и он сказал, что тогда сам любит делать подарки. С Локкартом они давно знакомы, Петерс, например, возил его поглядеть на то, как разделались с восставшими московскими анархистами. Ездили по улицам с еще дымящимися развалинами особняков, залитыми кровью тротуарами.
– Сколько же отсидела тогда на Лубянке Мура, Иван Иванович?
– Всего неделю.
У Орловского в голове промелькнуло, что недавно и на Гороховой Мурочка была тоже неделю, но он предпочел посчитать это случайным. После происшедшего у нее на Литейном его высокородие избегал улавливать предзнаменования в их бешено начавшемся романе.
Капитан взявшийся за очередной стакан чая, тонущий вместе с подстаканником в его ладони, продолжил:
– В Кремле графиня постоянно навещала Локкарта, а когда его освобождали, снова возник Петерс. Это было 28 сентября, он показал Брюсу фотографию своей англичанки-жены, живущей в Лондоне, и попросил его отвезти ей письмо. Но потом Петерс сказал: «Пожалуй, не стоит беспокоить вас. Как только вы выйдете отсюда, то станете поносить и проклинать меня, как своего самого заклятого врага». Господин Локкарт (вы, видимо, слыхали о его джентльменстве), стал убеждать чекиста, чтобы тот не валял дурака. Он потом рассказывал: «Если оставить политику в стороне, я против Петерса ничего не имел. Всю свою жизнь я буду помнить добро, которое он сделал для Муры. Я взял письмо».
Орловский сардонически улыбнулся на совершенно неуемную с чекистом английскую учтивость и спросил:
– Что же Петерс?
– А тот стал убеждать Брюса, видимо, с учетом его помешанности на графине, что для него будет лучшим остаться в России: «Вы можете быть счастливы здесь и жить, как вам захочется. Мы можем дать вам работу, капитализм все равно обречен».
– Ха-ха-ха, – агентурщик смеялся от всего сердца, потом проговорил: – И все же не сумел чекист убедить в этаком британца. Какие же большевики идиоты, даже Петерс, у которого семья в Англии... Иван Иванович, весьма не нравится мне, что рядом с этой парочкой постоянно вертелся Петерс, – заключил Орловский, уже с раздражением вспоминая, как упал халат с Муры.
Гренадер задумчиво посмотрел на него и озабоченно покивал.
– Есть еще две подозрительные истории, которые насторожили Бойса. Во-первых, в самый разгар отношений с Локкартом графиня внезапно исчезала из его поля зрения. В июле она вдруг заявила, что ей надо срочно отъехать в Ревель, где ее дети, о которых она не имеет вестей с осени 1917 года. Тогда Эстляндия была оккупирована немцами, сообщения с ней из советской Москвы не было, но графиня уехала. Через две недели госпожа Бенкендорф вернулась и повела себя так, чтобы Брюс ни о чем ее не расспрашивал.
– И все же Муре пришлось сказать какие-то слова.
– Она дала понять, что сумела перейти границу в Эстляндию и повидать детей… А второе обстоятельство напрямую не имеет отношения к графине, но опять-таки судите сами, Виктор Глебович. Однажды Локкарт ожидал в приемной Наркоминдела и обратил внимание, что из противоположного угла на него прямо уставился германский дипломат, словно желая немедленно заговорить. Брюс отвернулся, встал и вышел из комнаты. На следующий день его встретил на улице один из секретарей шведской миссии и сказал, что из посольства Германии ему просят передать: шифр англичан раскрыт большевиками. Речь шла о шифре, которым Локкарт уже два месяца кодировал свои телеграммы в Лондон.
– Это, Иван Иванович, заслуживает внимания, – оживленно откликнулся Орловский.
– Безусловно! Шифр-блокнот хранился у Локкарта дома в столе под замком. В их квартире никогда не бывало посторонних в отсутствие хозяев. Ежели приходили гости, всегда Брюс, Хикс или графиня находились дома, ключи от квартиры они никому не давали. Хикс и прислуга, на взгляд господина Бойса, вне подозрений…
Прощаясь с молодецким Моревым, Орловский вспомнил, что Екатерина Великая приказала считать ее командиром лейб-гренадер за доблесть и пожаловала им аксельбант на правое плечо. В честь 150-летнего юбилея этого полка Государь Николай Второй утвердил нагрудный знак для его чинов: разрывающаяся граната, перевитая Георгиевской лентой, увенчанная Андреевской звездой и вензелями.
– Иван Иванович, не надоело в курьерах у англичан? – по-дружески спросил он.
– О-о, – сморщившись, протянул гигант, – как надоело-то! Слава Богу, закончу нынче дела в Москве и отбываю к однополчанам у Деникина.
– Спаси Христос. Как это у вас пелось в Екатерининском полковом марше?
Где не пройдем – там ляжем-умрем,
Ты в тяжелые годины первым в битвах был…
Лейб-гренадерский капитан вытянулся будто в строю и чеканно закончил:
-- Аксельбант нас призывает пасть иль победить.
Проводив Морева, Орловский не смог до утра уснуть. Он пытался выловить из сказанного курьером о Муре логический рисунок ее поступков, но с закрытыми веками только и видел литое тело графини, кошачьи изворачивающееся на узорчатом ковре оттоманки.
+ + +
Агент Ревский сидел в «яме» Куренка на Лиговке, ожидая сведений по попрыгунчикам. В той же комнате, что и первый раз, сегодня принимал его лишь Филька Ватошный, настаивая, чтобы Борис пил из ворованного хрусталя и ел из роскошных блюд Энгельберта Кайзера.
– Где Куренок? – твердил Ревский, потерявший терпение.
– Слышь, барин, – наконец с осмысленными глазами проговорил Филя, – тебя как теперя кликать: Скубент аль товарищ Ревский?
– Сержем Студентом я был среди вас, таким и должен остаться.
– Ага, господин товарищ. Извиняй нас Христа ради, однако Куренок сегодня не зайдет сюды ни в коем случае. Ему сказать тебе нечего.
– Это как понимать? – грозно нахмурился Ревский. – Или мне пускать слух, как вы в «Версале» ликвидировали Мохнатого? Иль по-простому кончить вас с «ямником» у нас на Гороховой?
– Погодь, погодь, Скубент, ладило б тебя на осину! Ты чего, раззевай, закуликал? Нету никакой нашей с Куренком вины, что не можем сейчас навести тебя на попрыгунов.
– Отчего же? – ехидно поинтересовался Борис, постукивая вычищенными у парикмахера ногтями по столу. – Что произошло с такими выдающимися фартовыми?
– Драпанули попрыгуны с Питера, чтоб мне на финарЕ поторочать. Раздуй меня горой, коли вру! – Ватошный торжественно поднял оковалок руки и медленно перекрестился.
Ревский всмотрелся в его лицо.
– Это нетрудно проверить. Ежели в ближайшие дни не будет нового ограбления с замороженными, твоя правда. А чего ж это надумали скрыться живые упокойнички?
Филька налил себе водки. Проглотил ее, крякнул, сплюнул и ответил:
– Должно, сильно обложили их ваша ЧеКа да уголовка. Точно ничего не ведаю, а охтинские выжиги по пьяному делу звонили, что учуяли подземным нюхом попрыгуны эти, что смертно встали им на след.
– Каким это «подземным нюхом»?
Вор пренебрежительно взглянул на него, сплюнул и неторопливо закурил. Потом заговорил едва ли не нравоучительно:
– Вот и кликуха твоя – Скубент, а малограмотный. Аль не слыхивал ты, что попрыгуны не простые фартовые? У них и девка-полудница есть, красавица писаная.
– Что-о? – воззрился на него Ревский. – Ты мне еще о Покатигорошке расскажи, слыхал уже эту галиматью.
– А раз слыхал, чего открыл зевло? Эх, барин, а еще служил в полиции. Ну, разве ж тебе невдомек, откудова ихняя неуловимость?
– Значит, это заправляли полевики, демоны в человечьем обличье?
Снова перекрестился Филя и строго заметил:
– Уймись, Скубент. Не поминай врага нечистого, это тебе не фараоны старорежимные и не нынешние комиссаришки. Я шутить об них с тобой не стану, ладило б тебя на осину.
Так ни с чем и отбыл двойной агент Ревский с Лиговки.
Конец первой части. Продолжение книги следует
ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ>>>
|
|
| |
|
