В.Черкасов-Георгиевский. Роман "ОРЛОВСКИЙ И ВЧК" -- 2-я книга дилогии. Часть I. АГЕНТЫ, ИНОСТРАНЦЫ, НАЛЕТЧИКИ
Послано: Admin 21 Ноя, 2011 г. - 09:19
Литстраница
|
Прототип В.Г.Орловского -- В.Г.Орлов в императорской военной форме
Глава вторая
В начале 1918 года Орловский под личиной польского коммуниста Бронислава Ивановича Орлинского сумел стать в Петрограде председателем 6-й уголовно-следственной комиссии при Народном комиссариате юстиции. А его случайная встреча весной с председателем ВЧК Дзержинским открыла перед белым разведчиком широчайшую советскую карьеру. Дело в том, что шесть лет назад императорский следователь Орловский в очередной раз отправил революционера Дзержинского на каторгу. И теперь его бывший подследственный поверил, будто царский юрист высочайшего класса перешел на сторону Советов, изменив паспортные данные лишь во избежание мести ненавистников старой России.
Так комиссара Орлинского, ведавшего одной из комиссий Наркомюста, летом назначили председателем Центральной уголовно-следственной комиссии при Комиссариате юстиции Союза коммун Северной области. Он стал главным советским следователем по уголовным делам российского севера и севера-запада, кроме Мурмана и Архангельска, где с августа держали фронт десантные части Антанты и белые офицеры, а также Пскова, в котором с осени начала формироваться белая Северная армия.
На таком посту Орловскому удалось оказать большую услугу молодчику английской разведки Сиднею Рейли. Об этом Рейли, рассказывая о своих соратниках в «заговоре послов», позже написал, путаясь в функциях комиссии Орловского-Орлинского, ошибочно приписывая ее подчинение не Наркомюсту, а ВЧК:
«Между тем, мне было нужно довольно часто ездить в Петроград, чтобы отвозить донесения, полученные от полковника Фриде, и встречаться с друзьями, живущими в этом городе. Поэтому я попросил полковника достать мне пропуск. Полковник посоветовал последовать его примеру и поступить на службу в одно из советских учреждений, и помимо пропуска дал мне рекомендательное письмо к Орлинскому, председателю ЧК по уголовным делам, который, как и Фриде, был антикоммунистом.
ЧК состоит из двух частей – политической тайной полиции под началом Дзержинского и уголовной, соответствующей полиции в цивилизованной стране. Председателем последней и был Орлинский, бывший следователь, и именно к нему направился я по прибытии в Петроград.
Я в полном смысле слова лез в логово льва, но другого выхода не было. Чтобы получить постоянный пропуск, я должен был пойти к Орлинскому. В Москву я вернулся товарищем Релинским, сотрудником ЧК.
Разумеется, я поспешил воспользоваться своей новой должностью. Она давала мне ценнейшие возможности, которые я быстро реализовывал, получив очень важную информацию.
Орлинский был человеком сардонического склада. Я помню рассказ Грамматикова о его первой встрече с господином председателем. Однажды он, к своему полному ужасу, был вызван в ЧК по уголовным делам. Дрожа от страха, Грамматиков явился в ЧК, расположенную в здании бывшего Министерства внутренних дел на набережной Фонтанки. Его тут же провели в роскошные апартаменты старого министерства, в которых разместился председатель. Председатель сидел за столом, вместе с ним в кабинете находилась стенографистка.
Когда Грамматиков вошел, председатель представился Брониславом Орлинским и говорил с сильным польским акцентом.
Затем, отпустив стенографистку и повернувшись к Грамматикову, он произнес на чистом русском языке: «Что же, господин Грамматиков. Вижу, что вы меня не узнаете».
Грамматиков понял, что человек, сидящий напротив, знаком с ним, но вспомнить его не мог. Председатель напоминал ему кого-то, но кого?..
– Помните, – продолжил председатель, – судебного следователя из Варшавы?
Грамматиков был адвокатом и работал в том же суде. Теперь он узнал в сидевшем перед ним господине знаменитого судебного следователя по делам о шпионаже. Как он стал председателем ЧК? Об этом не спрашивают.
– Я знаю, – сказал Орлинский, – что вы должны ехать в Москву, но все передвижение между Петроградом и Москвой для обычных граждан запрещено. Вот билет туда и обратно. Поедете как мой сотрудник. А теперь – до свидания. Зайдите ко мне снова сразу же, как вернетесь из Москвы.
Таким образом, мы с Грамматиковым очень просто решили чрезвычайно сложный вопрос о поездках из Петрограда в Москву и обратно. Мы ездили как сотрудники ЧК по уголовным делам».
Вознесение Орловского было связано не только с личными симпатиями к нему Дзержинского, а и с сугубо деловым расчетом «железного» Феликса, виртуозно перенимавшего методы Императорской охранной полиции по борьбе с политическими противниками. Прежде всего, это воплощалось внедрением агентов-провокаторов во вражескую среду, на чем расцвел «заговор послов» и прославятся дальнейшие операции чекистов в том же плане по России и за рубежом. Дзержинскому был нужен Орловский, талантливо расследовавший шпионские акции немецкой разведки в первую мировую войну, теперь для непосредственного выхода на германских разведчиков в Петрограде. Он стал поручать в этой области Орловскому конспиративные задания помимо ПетроЧеКи.
Успешность комиссара Орлинского, разгромившего весной легендарную петроградскую банду Гаврилы, вкупе с мастерством контрразведчика выдвинули его конкурентом знаменитому левому эсеру Якову Блюмкину. Их кандидатуры с одинаковым вниманием рассматривались на должность руководителя контрразведки ВЧК. В конце мая, благодаря давлению заместителя председателя ВЧК левого эсера Александровича, 20-летнего Блюмкина утвердили-таки начальником секретного отдела по противодействию германского шпионажу. Тот уже отличился перед Советами, повоевав на Украине командиром матросского «Железного отряда» и начштаба 3-ей Украинской армии.
До того, как Блюмкин ознаменовал июльское восстание левых эсеров убийством германского посла Мирбаха, потом исчез из столиц и всплыл чекистским террористом в сентябре снова на Украине, Орловский провел с ним в Петрограде ряд совместных операций против немецких разведчиков. Правда, тут резидент Орги приложил все свои таланты, чтобы дискредитировать Блюмкина. Например, в июне «принял» двух его московских агентов для внедрения в германофильскую монархическую организацию и одновременно разоблачил их миссию в прессе. Для этого Орловский использовал журналиста, сделавшего вид, что получил эти сведения по линии самого Блюмкина, действительно страдавшего говорливостью.
Как «птенец Дзержинского», подтянутый, всегда в безукоризненно выглаженной гимнастерке и сияющих сапогах наркомюстовец Орлинский еще выше бы взлетел, если б за него двумя руками не держался непосредственный начальник, руководитель органов юстиции в Петрограде Крестинский. Он отстаивал ценнейшего Бронислава Ивановича от всяких поползновений из других ведомств и потому что на их плечи свалилось дело не менее загадочное и еще более ужасающее по криминальному антуражу, нежели бандиты Гаврилы, непременно развешивавшие трупы своих жертв на всеобщее обозрение.
Новое шумное дело было такого градуса. С первыми морозами, как только зажиточные недобитые петроградцы стали появляться на улицах в шубах, ротондах, салопах и других меховых изделиях, в заневских районах Большой и Малой Охты их начали раздевать, грабить дочиста и доводить до смерти существа, которых называли «живые трупы», «попрыгунчики», «живые покойники». Вырастали они и впрямь будто из-под земли, из могил, потому что впервые стали нападать около Большеохтинского кладбища и были, вроде, в белых саванах. Доподлинно рассказать о внешнем виде и ухватках этой братии никто не мог, так как десятки ее раздетых жертв находили мертвыми обычно ближе к обеду потом и по разным глухим углам города.
Ни одного очевидца происшествий не обнаружил уголовный розыск при Комиссариате юстиции, но по Петрограду полз устойчивый слух в таких выражениях:
– Четверо тех аль пятеро действует во всем белом-белом, высочайшего роста, руками машут, палками стучат, завывают глухими голосищами…
Почему трупы: и «живые», и окоченевшие, – объявлялись перед обедом, а не наутро, после ночи, в какую злодействовать сподручнее? Непонятным было и отчего именно погибли ограбленные – отсутствовали следы насильственных действий, раны на телах. Они, оставшиеся почти без одежды, умерли от переохлаждения, но с какой стати не пытались добраться до ближайшего дома и согреться? Вряд ли душегубы нарочно удерживали на лютом холоде попавшихся, признаков этого: ссадин, сдавливания, связывания, – не наблюдалось. Но что-то словно завораживало потерпевших, пригвождало к месту, пока они не замораживались. На бескровных лицах будто пропечатался ужас, а скрюченные конечности как бы из последних сил пытались ему не поддаться, оттолкнуть кошмар.
Среди жертв были люди разного возраста, звания, пола, физического развития, и странным выглядело, что все без исключения оказывались не в состоянии оторваться с места, где их раздели и загипнотизировали. В конце концов, руководство города серьезно забеспокоило, что район Большой Охты лежит напротив Смольного монастыря с самим Петросоветом прямо через Неву и Большеохтинский мост, а среди умерщвленных в этих краях стали попадаться товарищи, занимавшие ответственные посты.
+ + +
Думая и об этом на следующее утро после визита де Экьюпаре, Орловский уже в привычной шинели и папахе вошел через главный подъезд в бывшее здание Департамента полиции на набережной Фонтанки, 16. Председателем 6-й комиссии Бронислав Иванович располагался в доме бывшего Министерства внутренних дел неподалеку на Екатерининской улице. Теперь – начальником Центральной уголовно-следственной комиссии при Наркомюсте СКСО – обзавелся кабинетом в этих стенах, по изяществу при Государе больше напоминавших частное владение, нежели учреждение.
Внутри этого здания строгого классицизма при Царе была белая мебель с позолотой, а на лестнице, выложенной мрамором, стояли кадки с деревцами и кустарниками, доставленными из экзотических стран. В их ветвях в клетках, скрытых в зелени, щелкали канарейки.
Давно здесь не стало ни растений, ни птиц. Орловский, поднимаясь по затоптанной центральной лестнице, с привычным раздражением смотрел на изуродованную стену рядом, где святыней когда-то покоилась мраморная плита с высеченными фамилиями жандармов, погибших за Веру, Царя и Отечество. Разгромили и картинную здешнюю галерею с едва ли не лучшей коллекцией живописи в России из-за портретов в ней всех русских Императоров, написанных выдающимися мастерами.
Зато на втором этаже многое осталось незыблемым в огромном зале с «книгой живота» – грандиозной картотекой. Орловский, создатель личной объемнейшей Картотеки на политических преступников, подозреваемых в шпионаже лиц, большевистских разведчиков и пропагандистов за рубежом, постоянно пополняемой Оргой, со страстью знатока всегда любовался на это великолепное детище господ полицейских.
Тут на Фонтанке числились все, когда-то в чем-то незаконно обратившие на себя внимание. Все, вплоть до скандалистов в ресторациях, завсегдатаев домов терпимости, болтунов на антиправительственные темы, до случайных авторов газетных заметок и потерявших паспорт, не говоря уж о всех «мастях» уголовников и революционеров. Когда-то за несколько минут можно было получить из картотеки Департамента нужные сведения на сером листе бумаги. Для этого при Государе ежедневно сюда стекались сообщения с раскидистого древа полиции и от лиц, неприметно служивших ей за страх и за совесть.
Кабинет Орловского был на третьем этаже, где и раньше помещался сыск. Он как председатель Центральной следственной комиссии соседствовал с существовавшим при ней Центральным бюро уголовного розыска. На четвертом же этаже когда-то восседали самые светлые головы Департамента, разрабатывавшие за счет мощной картотеки и отборных сотрудников, агентов хитроумные акции против врагов Империи, там находился архив с наисекретнейшими документами на провокаторов. В тот терем, куда взлетал бесшумный лифт, неслышимый даже в нескольких шагах, мог заглянуть далеко не каждый.
«Однако, – усмехался Орловский, снимая шинель у себя в кабинете, – все это в Петрограде исчезло тоже почти без шума. И на четвертый этаж из-за разбитого лифта теперь поднимаются на своих двоих совершенно затрапезные товарищи, и с не меньшим талантом придумывают операции против бывших здешних сотрудников».
Резидент мог бы подытожить, что ежели б не его нынешняя деятельность и других подпольщиков, то можно было сказать: Империю канарейками прочирикали и за полушку отдали вслед за Верой и Царем. Зачем же тогда и оставшееся «третьестепенное» Отечество? Но господин Орловский был не в состоянии и в шутливом размышлении допустить такой крамолы. Уже этим он словно изменял присяге, данной им умученному Государю, помазаннику Божию, который, подобно Христу, и мертвый являлся для его высокородия живым.
Орловский сел за стол, посмотрел на морозные узоры окна и вспомнил, как узнал о Государевой гибели.
В июле в Москве в здании ВЧК вместе с Дзержинским Орловский по контрразведывательной линии против немцев опрашивал агентов, когда тому вручили телеграмму.
Он быстро прочитал ее, у и так неврастеничного Дзержинского ожесточенно забегали глаза. Председатель чрезвычайки вскочил, воскликнув:
– Опять они действуют, не посоветовавшись со мной!
Дзержинский выбежал из комнаты и поехал в Кремль.
Лубянка была взбудоражена – якобы императорская семья расстреляна в Екатеринбурге без ведома руководства ВЧК! Докопаться до истинных подробностей было невозможно, как Орловский не старался через своих самых отменных осведомителей. В общем же выяснилось, что Свердлов по настоянию Ленина разработал план расправы вместе с военным комиссаром и главным чекистом Уральской области Голощекиным.
Непосредственно расстреливал со своими людьми Царскую Семью комиссар юстиции и член местной ЧеКи Юровский. После этого в комнату Ипатьевского дома с убитыми приехали Голощекин, председатель исполкома Уралсовета Белобородов, начальник революционного штаба Мебиус и один из ближайших помощников Юровского, комиссар снабжения Уральской области Войков. Юровский вместе с Войковым в лужах крови тщательно осматривали расстрелянных, снимая с них драгоценные цепочки с крестиками, кольца, браслеты, серьги.
Узкоголового, с оттопыренными ушами, носатого Войкова, постоянно окутанного табачным дымом, столичные чекисты хорошо помнили по своим командировкам. Он заседал в грязной комнате на верхнем этаже Волго-Камского банка в Екатеринбурге, где размещался Уралсовет. Известен Войков был и тем, что прибыл из Германии в Россию весной 1917 года следующим за ленинским запломбированным вагоном революционеров. Как знал Орловский, Войков имел самый красивый дом в Екатеринбурге, тратя огромные деньги на одежду, машины и застолья. Комиссар был женат, но и помешан на слабом поле, нанимая к себе на службу массу женщин и девушек.
Орловский встал из-за стола, погладил спинку павловского кресла красного дерева, перенесенного сюда из его прежнего кабинета на Екатерининской. Еще раньше оно стояло в Аничкове дворце, где проводил детство мученически убитый Государь Николай Александрович, в спинку кресла была вделана восьмиконечная православная бронзовая звезда. Резидент подошел к окну, глядя на ледяную Фонтанку, вспоминая, как прощался с Царем в Могилеве в Ставке 8 марта 1917 года.
Тогда в помещении управления дежурного генерала – бывшем зале заседания могилевского окружного суда – собрались все офицеры штаба Верховного Главнокомандующего, строевики и сотрудники разведки, среди которых стоял Орловский. Государь вошел в темной казачьей черкеске с шашкой через плечо, на груди ярко белел один Георгиевский крест.
Его Величество говорил, сильно волнуясь и сбиваясь:
– …Благодарю вас, господа, за вашу преданность. Вы, как и я, знаете, что произошло. Я отрекся от престола для блага страны. Предотвращение гражданской войны значит для меня больше, чем что-либо другое. Я отрекся от престола в пользу своего брата Михаила, но он отказался от короны. Боже, что ждет Россию… Я хочу… я надеюсь, что вы сделаете всё… враги России… Я желаю всем вам…
Мертвая тишина висела в зале с сотнями человек. Государь закончил речь и начал обход присутствующих. Подавал руку старшим генералам, кланялся прочим, кое-кому говорил несколько слов.
Страшное напряжение офицеров, тесно сбившихся рядами вокруг всего зала и по обе стороны высоких балюстрад, отходивших от середины стен, выплеснулось – кто-то судорожно всхлипнул.
Многие заплакали. Государь оборачивался к ним, стараясь улыбнуться, но и в его глазах стояли слезы. Бойцами Георгиевского батальона орденоносцев в основном были люди не однажды раненные, двое из них упали без сознания. На другом конце рухнул солдат-конвоец… Поручик Орловский плакал, впервые в жизни не стесняясь своих слез.
+ + +
В дверь кабинета забарабанили, она приоткрылась. В проем сунул голову и затараторил, сияя глазами, веснушчатый паренек:
– Я – Вася Блюдцев из угро. Товарищ председатель комиссии, спымали свидетельницу на «живых трупов»! Мне сказали, что все новости по энтому делу надо докладать прежде всего вам.
Орловский оправил гимнастерку под ремнем, сел за стол.
– Пригласите, пожалуйста.
Парень пошире распахнул дверь и в кабинет шагнула женщина словно из «Стихов о Прекрасной Даме» Блока. Столь трагичен был излом ее губ и бровей, высокомерны чувственно расширенные глаза, что Орловскому сразу пришло на память:
Она стройна и высока,
Всегда надменна и сурова,
Я каждый день издалека
Следил за ней, на все готовый…
И я, невидимый для всех,
Следил мужчины профиль грубый,
Ее сребристо-черный мех
И что-то шепчущие губы.
Именно черно-бурой лисой было отделано ее манто, и неуловимо-пятнистыми казались глаза дамы, словно с искрами.
Сотрудник угро доложил:
– Так что, товарищ председатель, задержали гражданку около места преступления на Малой Охте. Тама трое голых мертвяков на тротуаре валялось: бабешка и двое мужеского пола, – а эта мамзель в обмороке недалече в подворотне была и одетая. Откачали ее, она подтвердила про «живых упокойничков».
– Почему вы говорите, что эта дама «поймана», «задержана»?
Паренек подсморкнул носом.
– Да не хотела с нами идтить, как следовает показания давать. Ну и доставили силком.
Орловский кивнул ему.
– Можете быть свободны.
Тот вышел. Комиссар указал женщине на стул перед столом и осведомился:
– Вы действительно не желаете подробнее рассказать о случившемся?
Дама царственно взмахнула пологом ресниц, роскошным жестом приподняла манто, держа в другой руке соболью муфту, и опустилась на стул. Проговорила низким звучным голосом с сильным иностранным акцентом:
– Вам расскажу, но не этому же мальчишке. Я – Мура Бенкендорф.
Орловский с трудом удержал официальное выражение на лице. Он заочно знал эту скандальнейше известную красавицу, но впервые видел даму, сведшую с ума главу «заговора послов» – джентльмена из джентльменов Брюса Локкарта. Сентябрьским арестом в Москве любовницы Локкарта Муры (вообще-то – графини Марии Ипполитовны Бенкендорф) вместе с другими участниками «заговора» и начался его разгром. Впервые задержанный вместе с нею и сначала отпущенный британский дипломат следующие несколько дней потратил не на свое спасение, а на вызволение Муры. Локкарт обращался к голландскому послу, американскому генеральному консулу, к заместителю Наркоминдела Карахану и наконец отправился по этому поводу на Лубянку к товарищу Петерсу.
Правая рука Дзержинского Яков Христофорович Петерс радостно приветствовал англичанина:
– Вы меня спасли от новых хлопот. Мои сотрудники вас ищут, у них теперь есть ордер на ваш арест. Все ваши английские и французские друзья уже под стражей.
Локкарту, заключенному после этого в кремлевскую квартиру, лишь там и удалось вновь увидеться с возлюбленной. Освобожденную из тюрьмы Муру привел к нему сам Петерс, и она посещала арестанта Локкарта в течение ближайшего месяца. Высланного потом на родину главу «заговора джентльменов» графиня Бенкендорф провожала на вокзале.
То, что Брюс Локкарт говорил о Муре вслух, потом обозначилось в его дневнике:
«Она была аристократкой. Она могла бы быть и коммунисткой. Она никогда бы не могла быть мещанкой… Я видел в ней женщину большого очарования, чей разговор мог озарить мой день…»
Из распахнувшихся бортов шубы графини выглянул белый ажурный пуховой платок и часть гибкой шеи в стойке черных кружев. Прелестнейшее лицо Муры с широко расставленными глазами под краем соболиной шапочки никак не дышало растерянностью дамы, недавно оказавшейся без чувств. Оно было уверенно и освежено только что, видимо, в коридоре пурпурно подведенным помадой сочным ртом. Орловский по-прежнему держал маску служебной приветливости, внутренне напрягаясь и быстро вспоминая все, что о ней знал.
Мура была «дважды» графиня, она родилась в семье графов Закревских и происходила по прямой линии от Петра Первого. В 1742 году у дочери Петра Великого Государыни Елизаветы Петровны от ее морганатического брака с вельможей Алексеем Разумовским родился сын, положивший начало роду графов Закревских.
Графиня Мария Закревская, из-за кошачьей грации переименованная друзьями в Муру, являлась правнучкой приятельницы Пушкина Аграфены Закревской. Ее прабабушка была супругой графа А.А.Закревского, занимавшего при Государе Николае Первом посты генерал-губернатора Москвы, Финляндии, министра внутренних дел Империи. О ней Пушкин писал Вяземскому: «Я пустился в свет, потому что бесприютен. Если бы не твоя медная Венера, то я бы с тоски умер. Но она утешительно смешна и мила. Я ей пишу стихи. А она произвела меня в свои сводники…»
Прабабушку Муры поэт называл также «Клеопатрою Невы» и посвятил ей стихотворение «Портрет»:
С своей пылающей душой,
С своими бурными страстями,
О жены Севера, меж вами
Она является порой
И мимо всех условий света
Стремится до утраты сил,
Как беззаконная комета
В кругу расчисленном светил.
Стихи превосходно подходили и к образу Муры, которая после окончания Смольного института благородных девиц оказалась в Лондоне, где ее старший брат служил в русском посольстве. Там она познакомилась с другим дипломатом, родственником российского посла Бенкендорфа графом Иваном Александровичем Бенкендорфом, и в 1911 году вышла за него замуж.
Через год графиня Бенкендорф переехала с мужем в Берлин, где он продолжил карьеру секретарем посольства. Ее красоту однажды на придворном балу в Потсдамском дворце отличили представлением двадцатилетней Марии Кайзеру Вильгельму, который протанцевал с ней дважды.
Когда началась первая мировая война, Германию Бенкендорфам пришлось покинуть. У них был годовалый сын, семья стала жить в Петербурге, а Мура – кокетничать в его великосветских салонах своим иностранным акцентом.
У графа родовые земли располагались в Эстляндии, 1917 год застал Бенкендорфов уже с двумя детьми, еще с дочкой, в имении под Ревелем. Осенью Мура отъехала в Петроград, а под Рождество в Эстляндии голытьба из соседней Бенкендорфам деревни дрекольем убила Ивана Александровича и сожгла его дом.
Дети Муры с гувернанткой укрылись у знакомых в Ревеле, куда поезда из России перестали ходить еще в октябре. А графиню зимой в начале 1918 года выгнали из ее петроградской квартиры, чтобы разместить там Комитет бедноты. У нее не было драгоценностей, денег, как и родственников рядом: сестры Муры вместе с родителями находились на российском юге, брат – за границей.
Положение сложилось такое, что мужчины из прежнего приличного общества, бывало, стрелялись, а женщины готовы были идти на панель. Но поселившаяся в жалкой комнатке Мура, зная кое-кого из господ британского посольства, пол-января как на службу приходила туда на Дворцовую набережную, 4, после приемных часов поболтать, посидеть за чашкой чая. И, наконец, тридцатилетний Локкарт, бывший вице-консулом Великобритании с 1912 по 1917 год в Москве, полюбивший там катание на коньках на Патриарших прудах, спектакли Художественного театра, ночные рестораны с цыганами, обратил на нее внимание.
Об этом дипломат так записал в дневнике:
«Сегодня я в первый раз увидел Муру…Она зашла в посольство. Она старая знакомая Хилла и Герстина и частая гостья в нашей квартире. Ей 26 лет…Руссейшая из русских, к мелочам жизни она относится с пренебрежением и со стойкостью, которая есть доказательство полного отсутствия всякого страха...»
Все, что касалось истории обманутых джентльменов, являлось для Орловского дамокловым мечом. Напрямую с Локкартом он не был связан, но сотрудничал с разведчиком его окружения Сиднеем Рейли, работавшего в России с весны 1918 года под кодовым именем СТ1.
«Кто теперь знает, не рассекретил ли меня Сидней перед главой здешних британцев? – думал Орловский. – И не проболтался ли в таком случае Локкарт о лжекомиссаре своей Муре? Вольно или невольно намекнула она в этом отношении, назвавшись Мурой передо мной как перед человеком ее круга? – неслось у резидента в голове. – Или просто была уверена, что председатель Центральной следственной комиссии СКСО должен слыхать о ней, оскандалившейся по столь громкому делу?»
Как бы то ни было, Орловский постарался придать глазам наиболее отстраненное выражение, проговорив:
– Очень признателен за вашу готовность помочь следствию. Я, как вам уже должны были сообщить, председатель Центральной уголовно-следственной комиссии Комиссариата юстиции, зовут Брониславом Ивановичем Орлинским.
– Какой же вы Иванович, Бронислав? – печальный изгиб губ и бровей дамы изменился на капризный. – Вам пока можно без отчества.
Графиня не мигая смотрела на него расширенными глазами с пляшущими искрами, и Орловский, не избалованный женщинами на советской службе и подпольной работе, взволновался. Как всегда, при рождающемся увлечении дамой он раскаянно думал о своей невесте в Гельсингфорсе Лизе Тухановой, красавице, дочке фрейлины Ее Величества убиенной Государыни Александры Федоровны, но ведь с барышней не видались уже полтора года.
– Благодарю вас, гражданка Бенкендорф, – кивнул Орловский Муре и сделал знак вошедшей стенографистке усаживаться, начинать запись, снова обратившись к свидетельнице: – Так что же вы видели?
Мура вздохнула и заговорила со своим акцентом:
– Я шла по двору дома, около которого все случилось, возвращаясь от знакомых в полдень. И когда выходила через арку на улицу, сначала услыхала свист, стук и завывания. Выглянула из-за угла и вижу, что на тротуаре сидят трое в дезабилье: двое мужчин в исподнем, а дама в совершенном неглиже. А перед ними по мостовой скачут несколько пребольших фигур в белых одеяниях. Как вдруг от них отскакивает высокая девушка, полностью затянутая в белое! Она, взлетая и опускаясь, приближается к жертвам. Приседает сначала около женщины, берет ту за голову и начинает ее вертеть, пока дама не теряет сознание.
– Как это «вертеть»? Нельзя ли поточнее?
– Из стороны в сторону, будто откручивая. Потом девица начала делать то же самое с мужчинами.
– И те не сопротивлялись? – спросил Орловский.
Графиня еще шире распахнула манто, отодвинув на круглое колено муфту, пальцами в кольцах оттянула жабо на шее. Видимо, из-за духоты или подступившей тошноты, ответила тихим голосом:
– Этого не знаю, мне стало плохо, и больше я ничего не успела увидеть.
Орловский поднялся, налил из графина воды в стакан, поставил его перед Мурой.
– Выпейте, ежели угодно.
– Ах, перемогусь, – промолвила она. – Что вам еще интересно?
– «Интересно» – не совсем удачное слово при моих служебных обязанностях, простите. Вы упомянули, что налетчики постоянно подскакивали, а девушка даже взлетала…
– Ну, не в полном смысле, она лишь высоко подпрыгивала, и так вели себя все эти попрыгунчики.
– Отчего же был стук?
Лицо графини возвращалось в «надменность» Прекрасной Дамы.
– Этого точно не могу объяснить, но свистели и выли попрыгунчики.
Очень не хотелось Орловскому расставаться с такой свидетельницей. Но Мура, несмотря на то, что, очевидно, доблестно крепилась, должна была чувствовать себя сквернейше после пережитого и нуждалась в отдыхе.
– Весьма благодарен вам за помощь, – искренне произнес следователь. – Не будете ли вы в претензии, ежели я снова осмелюсь обратиться к вам за разъяснениями или для опознания, коли мы задержим кого-то из попрыгунчиков?
– Пожалуйста, Бронислав, без церемоний, – дружески сказала графиня, поднимаясь со стула, и продиктовала стенографистке номер своего телефона. – А меня, ежели снова увидимся, называйте, ради Бога, не «гражданкой», а хотя бы Марией, коль не хотите Мурой, – добавила она на прощание, вглядываясь в него своими странными глазами.
+ + +
Вечером Орловский встречался в кабаре «Версаль» со своим агентом Борисом Михайловичем Ревским, стяжавшим громкую известность по интригам и сыску еще в Империи на придворном уровне. Бойкий журналист, секретный агент полиции, он был ближайшим сподвижником недавно расстрелянных министра внутренних дел Хвостова и начальника Департамента полиции Белецкого, из этих кругов его когда-то пытались привлечь для убийства Григория Распутина. При советской власти дамский волокита и кокаинист Ревский после немилосердной обработки в застенках ЧеКи стал ее секретным сотрудником, но дворянин не изменил Империи и уже двойным агентом помогал белой Орге Орловского, которого знал под его комиссарским прозванием.
«Версаль» – привычное место встреч резидента со своей агентурой – располагался между Фонтанкой и Литейным проспектом в подвале одноименного синематографа, давно не показывающего картин из-за нехватки городского электричества. Орловский занял в нем свой обычный кабинет, удобный в случае опасности близким выходом через кухню на улицу.
В ожидании Ревского он расположился на диванчике, обитым штофом малинового цвета с выделкой «старого золота», и приказал подать пива обслуживавшему кабинет давнему знакомцу, пожилому официанту Яше.
Когда тот принес поднос с бутылкой и высоким стаканом, Орловский спросил:
– А что, Яков, не слыхивал ли ты чего новенького о попрыгунчиках?
– Как же-с, – пониже поклонился половой, польщенный деловым вопросом «человека № 2» в петроградской юстиции после комиссара Крестинского из грозного что при Царе, что при Советах доме на Фонтанке, 16, – сказывают, на Малой Охте сегодня перед обедом нашли двух мамзелей в одних панталонах да господина лишь в пенсне.
– Не совсем точно. Женщина одна, мужчин двое. Более интересно, что среди налетчиков объявилась какая-то девица.
Морщинистое Яшино лицо глубокомысленно исказилось.
– Именно так-с, Бронислав Иваныч! Теперь сомнениев не осталось: полевики да полудница действуют-с.
– Кто, кто?
– Как же-с, господин товарищ комиссар, неужто не знаете? Сразу видать, что произрастали не в деревне. Полевые демоны эти, полевики-то – огромадные мужики, белые-белые, по полям в полдень резвятся, бегают, дуют, свищут, пылят, чтобы, значит, скрыть-с свое присутствие. Бывает-с среди них и навроде домового – межевик, этот вроде беловолосого старичка, борода из колосьев… А полудница-то девка оченно красивая, тоже выступает только в белых одежах. Ходит она в жатву по полосам ржи, а кто в самый полдень работает, берет тех за голову и начинает-с вертеть, пока не завертит.
Орловский, склонив голову к плечу, слушая как сказку, уточнил:
– Почему же полевики людей мучают?
– Кто же-с знает? Живут в хлебных полях, пажитях, бьют жнецов солнечными ударами. Моя бабушка новгородская так-то рассказывала: «Шла я мимо стога. Вдруг «он» и выскочил, что длинный белый пупырь, и кричит: «Дорожиха, скажи кутихе, что сторожихонька померла». Прибежала я домой – ни жива ни мертва, залезла на полати да и говорю деду: «Ондрей, что я такое слышала?» Только я проговорила ему, как в подызбице чтой-то застонало: «Ой, сторожихонька, ой, сторожихонька». Потом вышло чтой-то белое, словно человек, бросило новину полотна и вон пошло: двери из избы сами ему отворилися. А оно все воет: «Ой, сторожихонька». Мы изомлели: сидим с хозяином словно к смерти приговоренные. Так и ушло».
– Почему же любители солнца, хлебной нивы полевики в студеную голодную зиму объявились в Петрограде? – стряхивая ужасное очарование рассказа, спросил Орловский.
Яша пожал вислыми плечами в алой косоворотке, встряхнув «салфетом», мастерски лежавшим у него на левом плече.
– Кто же-с знает? А только думаю, что и черти ноне с ума посходили. Что же-с и им-то остается? Мать-Сыра-Земля хлебушка родить не хочет-с, потому как не зерном, а кровушкой ее поля залили-засеяли и упокойников заместо снопов жнут. Полевикам, полудницам тама уж поживы нету-с. Вот и пришли они отомстить-с городским, городу, откуда смута пошла, в самые морозы, чтобы хоть к новому лету мы образумилися, сударь.
В кабинет вошел синеглазый красавчик Ревский, делавший маникюр на холеных пальцах, запястье левой кисти украшал золотой браслет. Хорошо знавший его биографию Орловский из-за этих примет и склонности к кокаину сначала все же не вполне серьезно относился к опытнейшему агенту. Однако после того как весной Ревский сыграл ключевую роль в поимке Гаврилы и «снял» резидента прямо с револьверной мушки главаря банды, Орловский старался именовать помощника по имени и отчеству.
Ревский, привыкший не брать ни копейки у резидента за разведочные услуги, предпочитал и не угощаться за его счет, а по-барски щегольнуть хлебосольством. Он стал заказывать Яше ужин на двоих. Орловский, старавшийся соблюдать церковные каноны, из-за Рождественского поста попросил не скоромные блюда.
Когда «трактирный монах» ушел, он рассказал агенту новости о попрыгунчиках, передав Яшин рассказ о полевиках.
Борис Михайлович тряхнул светлой шевелюрой, иронически прищурив дерзкие глаза.
– Да, да, Бронислав Иванович, сплошные полевики и полудницы! Белейшие беляки, прямо белая гвардия налетчиков и карманников. А о Покатигорошке вдобавок не желаете ли? Это уже квинтэссенция монархизма… Назван сей удалец так, потому что родился от горошины, как плод от семени. Матушка его царица пошла по воду, зачерпнула ведром из низехонького колодезя, как катится по дороге горошинка и прямо в ведро. Взяла царица горошинку и проглотила, и вот разбухло у нее во чреве зерно, сделалась она беременной и родила сына. Еще дитятею Покатигорошек узнал, что сестру унес змей, а старших братьев побил насмерть. Велел он кузнецам сковать себе семипудовую булаву, с которой вышел против змея. Вбивает Покатигорошек его на серебряном току для молотьбы по самую шею и сносит чудищу голову…
Орловский мечтательно продолжил:
– Славен царевич Покатигорошек, а чудище, конечно, кумачово и стоглаво… Я провел детство и молодость в Варшавской губернии, потом служил там и помню, что малороссы говорили: «За царя Гороша як було людей троша», – то есть: «До царя Гороха, когда людей было еще немного». На западе России часто выражаются: «До царя Гороха», – значит в седой древности.
Ревский, аккуратно выправляя из рукавов пиджака крахмальные манжеты с изящными агатовыми запонками, добавил с дотошностью труженика пера:
– Я, хотя и нижегородский родом, а знаю, что слово «горох» одного происхождения с «грох» и с «грохот». Последнее означает, кроме стука, грома, большое решето для просеивания, например, зерна. «Грохотать» это вроде и как «огорошивать»…
– Постойте-ка, – прервал его Орловский, – тут определенная мистика. Наша беседа сошла к шуткам, но мы как в волшебном сказе, поверьях о полевиках будто заколдованно по кругу вернулись в самую точку ее начала. Ведь попрыгунчики издают сильный стук, чем-то или как-то грохочут, этим вместе с другим ужасным как бы огорошивая свои жертвы до смерти... В общем, Борис Михайлович, помимо ваших текущих заданий, прошу помочь мне в данном деле. Обращаюсь к вам, потому что не могу использовать комиссариатскую агентуру по линии, которая, на мой взгляд, может наиболее успешно привести к разгадке попрыгунчиков. Я хотел бы, чтобы вы поискали в уголовных кругах, в которых законспирировано вращался по заданию Орги агент союзнической французской разведки, московский сыщик Сила Поликарпович Затескин и погиб от руки бандитов. Помните эту историю?
– Вы имеете в виду лиговских головорезов, которые запытали господина Затескина?
– Да, Борис Михайлович. Попробуйте разузнать о попрыгунчиках через них. Ежели станут отказываться, пригрозите немедленно отомстить им за Силу Поликарповича. Палача Затескина Сеньку Шпаклю наш офицер весной казнил при разгроме банды Гаврилы, я теперь говорю о помогавших Шпакле «ямнике» Курёнке и его подручном Фильке Ватошном, – назвал он на жаргоне скупщика краденого, содержащего притон-«яму». – Вы и на самом деле не останавливайтесь ни перед чем.
Секретный сотрудник высочайшей полицейской выделки, бывший личным агентом самого министра Хвостова, коротко кивнул скалой подбородка.
– Рад стараться! Использую все возможности и невозможности.
|
|
| |
|
