В.Черкасов-Георгиевский. КНИГА "КОЛЧАК И ТИМИРЕВА". Глава 7, последняя. «Вы были для меня самой желанной женщиной на земле»
Послано: Admin 08 Фев, 2011 г. - 17:01
Литстраница
|
Однако после перехода власти к Военно-революционному комитету председателем следственной комиссии иркутский ревком назначил председателя иркутской губчека Чудновского. Допросы вылились в обвинительную форму с постоянным прерыванием А.В. Колчака на полуслове. Чекиста не интересовали его оценки и взгляды, следствие комкали. Начальником иркутских коммунистов была получена телеграмма от Ленина о необходимости расстрела адмирала при первом же подвернувшемся случае.
Вот ее изуверски-подлый текст, чтобы, как и в случае бессудного расстрела Царской семьи, свалить ответственность на местные органы и на существовавшие «внешние угрозы»:
"Шифром.
Склянскому: Пошлите Смирнову (председателю Сибревкома и Реввоенсовета 5-й армии. — В.Ч.-Г.) (РВС 5) шифровку: Не распространяйте никаких версий о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступали так и так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске.
Ленин.
1. Беретесь ли сделать архи-надежно?.."
Белый Верховный правитель Колчак был особенно ненавистен богоборцам-большевикам, потому что обустраивал государственную власть в неразрывной связи с Церковью. Герб Российской Империи, утративший весной 1917 году свои короны, был при адмирале Колчаке увенчан сияющим крестом и надписью: «Сим победиши», — очевидной аналогией с видением-благословением Господним на победу святого равноапостольного императора Константина Великого (306—337 гг.).
В конце 1918 года по России на землях, освобождаемых белыми армиями от большевиков, органами власти добровольцев стали создаваться начальствующие церковные органы. Первым было образовано Сибирское Временное Высшее Церковное Управление (ВВЦУ). По настоянию адмирала Колчака местонахождение ВВЦУ было определено в Омске, и оно «сношалось с правительством… через министра исповеданий», которому вменялось в обязанность «направлять деятельность ВВЦУ». А.В. Колчак, разделявший идею устройства в России государства на теократических началах, рассчитывал, что Православная Церковь, соединенная с авторитарной системой власти, близкой настроениям русского крестьянства, поможет ему стабилизировать и контролировать политическую ситуацию в Сибири. Адмирал полагал, что идея защиты православия и исконных духовных национально-патриотических традиций может привлечь на его сторону не только крестьянство, но и всю нацию. В связи с этим он говорил:
— Ослабла духовная сила солдат. Политические лозунги, идеи Учредительного собрания и неделимой России больше не действуют. Гораздо понятнее борьба за веру, а это может сделать только религия.
Из трех с половиной тысяч священнослужителей, находившихся на территории, занятой войсками адмирала А.В. Колчака, около двух тысяч составляло военное духовенство, бывшее в его армии. Ее «православной солью» были Полки Иисуса и Богородицы, созданные Сибирским ВВЦУ и, в частности, епископом Андреем Уфимским. В 1919 году большевистский журнал «Революция и церковь» писал о них: «Солдаты этих полков, как описывают очевидцы, наряжены в особую форму с изображением креста. Впереди полков идут… с пением молитв и лесом хоругвей облаченные в ризы и стихари служители культов». Так же были в белом строю проповеднические отряды, руководимые главой ВВЦУ архиепископом Сильвестром Омским.
+ + +
За двадцать с лишним дней, что адмирал и Анна были в тюрьме, им некоторое время спустя после ареста разрешили гулять недолго вместе в тюремном дворе. Всегда она боялась, что им не дадут очередное свидание, и радостно вспыхивала, когда снова видела во дворике колчаковскую голову, ставшую совсем серебряной. Анне так пригодились адмиральские заветы, которые он настойчиво повторял в Омске: «Ничто не дается даром, за все надо платить — и не уклоняться от уплаты», «Если что-нибудь страшно, надо идти ему навстречу — тогда не так страшно».
Анне было жутко в мешке камеры. Ведь после восьми часов вечера освещение в узилище отключали, все проваливалось в кромешную темноту, свечей Анне так никто и не осмелился принести. Прежде чем удавалось заснуть, нужно было молитвами и памятью о любимом избавиться от ощущения, что ты уже в могиле, похоронена в кирпичном застенке заживо. Колчаковские заветы пестовались этими днями и ночами, стали поддержкой ей на всю жизнь. Потом Анна Васильевна рассказывала:
«И вот, может быть, самое страшное мое воспоминание: мы в тюремном дворе вдвоем на прогулке — нам давали каждый день это свидание, — и он говорит:
— Я думаю — за что я плачу такой страшной ценой? Я знал борьбу, но не знал счастья победы. Я плачу за Вас — я ничего не сделал, чтобы заслужить это счастье. Ничто не дается даром».
30 января 1920 года каппелевцы под командой генерала Войцеховского, израненные и обмороженные, прорвались на оперативный простор из Ледяного Сибирского похода. Они уже прошли не огонь, а лед ада. Воины шли в атаки, как истинная белая смерть.
Вымели советских со станции Тайга, ринулись на Иркутск. Среди этих шести тысяч бойцов не было здоровых, большинство харкало кровью или заходилось до судорог в кашле, но генерал Войцеховский точно так же, как Гришин-Алмазов в Одессе, написал на подступах к городу негнущимися пальцами ультиматум о сдаче Иркутска. «Ледяной» генерал потребовал освободить адмирала Колчака и передать его представителям союзников для отправки за рубеж.
Об этом первой узнала в тюрьме Гришина-Алмазова и сумела передать новости Анне, а та — записку в камеру Александру Васильевичу. И адмирал тоже сумел переправить Анне свой ответ:
«Дорогая голубка моя, я получил твою записку, спасибо за твою ласку и заботы обо мне. Как отнестись к ультиматуму Войцеховского, не знаю, скорее думаю, что из этого ничего не выйдет или же будет ускорение неизбежного конца.
Не понимаю, что значит «в субботу наши прогулки окончательно невозможны»? Не беспокойся обо мне. Я чувствую себя лучше, мои простуды проходят. Думаю, что перевод в другую камеру невозможен. Я только думаю о тебе и твоей участи — единственно, что меня тревожит. О себе не беспокоюсь — ибо все известно заранее. За каждым моим шагом следят, и мне очень трудно писать. Пиши мне. Твои записки единственная радость, какую я могу иметь.
Я молюсь за тебя и преклоняюсь перед твоим самопожертвованием. Милая, обожаемая моя, не беспокойся за меня и сохрани себя… До свидания, целую твои руки».
Перед расстрелом простил всех, кто его предал, и Святой Царь Николай Александрович. Так же не уносил обиды в мир иной на чехословацкого вождя Гайду преемник во власти Государевой Верховный правитель России А.В. Колчак. Это была последняя записка адмирала Анне в тюрьме, перехваченная охранниками. Однако Анна уже пламенно вобрала в себя текст другой, предпоследней, чудом дошедшей до нее из адмиральской камеры. Там были самые главные для Анны слова:
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось — только бы нам не расставаться».
Колчак оказался прав: на Войцеховского снова насела преследующая его красная 5-я армия, и генерал не смог штурмовать Иркутск, а вынужден был через Глазково уходить к Байкалу. Зато председатель Сибревкома Смирнов тут же воплотил ленинское задание об уничтожении Колчака, направив Иркутскому совету телеграмму:
«Ввиду движения каппелевских отрядов на Иркутск и неустойчивого положения советской власти в Иркутске настоящим приказываю вам: находящихся в заключении у вас адмирала Колчака, председателя Совета министров Пепеляева с получением сего немедленно расстрелять. Об исполнении доложить».
В свои последние дни на тюремных прогулках адмирал был светел ликом, а не бледен от тюремной духоты, словно вместе со своими отрядами только что вышел из геройского Ледяного похода. Он будто бы баюкал Анну своими рассказами, как плавал по Атлантике из Англии в Америку:
— Да, милая, было прекрасное, солнечное, тихое и теплое утро и огромная зыбь, идущая с запада. Представьте: один за другим, без конца идут огромные отлогие голубые валы, движимые силой инерции колебательного движения… Когда-то я много думал о теории волнения и вел наблюдения над его элементами. Теперь смотрю на него довольно равнодушно, хотя удивляет, что возникающая зыбь столь величественна. Так вот, огромная «Carmonia» наклонялась вся между двумя соседними вершинами волн и временами уходила до палубного полубака в воду. А ведь высота носовой части этого корабля не меньше тридцати — тридцати пяти футов…
Анна слушала его, боялась поднять взгляд, чтобы он не увидел ее слез. Не страх смерти настигал Анну, а прощальное восхищение Александром Васильевичем, как бы сияющего предсмертным мужеством.
Адмирал охрипшим от простуды голосом (Анна утеплила ему еще в Омске шинель, да недостаточно!) вдруг нежно сказал об их медовом месяце:
— А что? Неплохо мы с вами жили в Японии! — Помолчал, по-капитански, будто на мостике, прищурил глаза, широко улыбнулся: — Есть о чем вспомнить.
Много лет спустя Анна Тимирева, ставшая в новом замужестве Книпер, будет вспоминать о своем рыцаре:
«Он предъявлял к себе высокие требования и других не унижал снисходительностью к человеческим слабостям. Он не разменивался сам, и с ним нельзя было размениваться на мелочи — это ли не уважение к человеку?»
Как всегда, первой на женской половине в тюрьме еще за два дня до расстрела узнала, что пришел смертный час адмирала, бойкая генеральша М.А. Гришина-Алмазова. Она после освобождения из иркутского застенка сумеет эмигрировать и напишет об этом за границей. А в ночь на 7 февраля в тюрьме затопали по коридорам «тепло одетые красноармейцы» и «среди них начальник гарнизона ужасный Бурсак».
Когда в камере адмиралу А.В. Колчаку объявили о предстоящем расстреле, он обратился с просьбой к Чудновскому о последнем свидании с Анной. Тюремщики в ответ расхохотались.
«Волчки» камер, мимо которых нужно было вести смертников Колчака и Пепеляева, заклеили бумажками, но Гришина-Алмазова продырявила свою бумажку шляпной булавкой, которая уцелела у нее после ареста:
«Толпа двинулась к выходу. Среди кольца солдат шел адмирал, страшно бледный, но совершенно спокойный. Вся тюрьма билась в темных логовищах камер от ужаса, отчаяния и беспомощности».
Из «Списка вещей по «описи», изъятых у А.В. Колчака в камере и снятых с него после расстрела», составленного 7 февраля 1920 года, вычленим то, что, должно быть, осталось в камере:
«Два носовых платка, две щетки, электрический фонарь, банка вазелина, чемодан с мелкими вещами, машинка для стрижки волос, четыре куска мыла, именная печать, часы с футляром, бритва с футляром, кружка, чайная ложка, губка, помазок, мыльница, одеяло, чай, табак, дорожная бутылка, полотенце, простыня, зубная щетка, чайная серебряная ложка, банка консервов, банка сахара, белье: три пары носок, две простыни, две рубахи, три носовых платка, платок черный, две пары кальсон; стаканчик для бритья, ножницы, подушечка».
На расстрел Александр Васильевич пошел так:
«Шуба (утепленная Анной мехом шинель. — В.Ч.-Г.), шапка, френч, кожаные перчатки, один платок носовой, расческа, портсигар серебряный, кольцо золотое, Георгиевский офицерский крест».
А вот строки Анны Тимиревой о самом последнем свидании с адмиралом:
«И я слышала, как его уводят, и видела в волчок его серую папаху среди черных людей, которые его уводили.
И все. И луна в окне, и черная решетка на полу от луны в эту февральскую лютую ночь. И мертвый сон, сваливший меня в тот чаc, коrда он прощался с жизнью, когда душа его скорбела смертельно. Вот так, наверное, спали в Гефсиманском саду ученики.
Полвека не могу принять,
Ничем нельзя помочь,
И все уходишь ты опять
В ту роковую ночь…
Но если я еще жива…
Наперекор судьбе,
То только как любовь твоя
И память о тебе».
...Морозная, очень тихая ночь встретила приговоренных и расстрельщиков за городом, на берегу, где речка Ушаковка впадает в Ангару. Сильно светила полная луна. Неподалеку, словно на прощание православным, сиял куполами, крестами Знаменский женский монастырь.
Поставили адмирала и его премьера на взгорке. Взвод напротив смертников взял винтовки наперевес. Руководил и здесь главный чекист Чудновский, а палачами командовал иркутский комендант Бурсак. Он предложил Александру Васильевичу завязать глаза. Отказался адмирал, изъявил желание покурить в последний раз.
46-летний белый Верховный правитель курил папиросу невозмутимо, во всем блеске его «подтянуто-деловой героичности». С такой же статью пойдут потом на расстрелы белые офицеры по матушке России. Например, в концлагере Соловков — руки скручены проволокой за спиной, зажата в твердых губах последняя папироса.
Бросил окурок адмирал Колчак, застегнулся на все пуговицы. Вытянулся «смирно» на своем последнем, самом торжественном акте жизни. Было недалеко до рассвета — пять утра. Бурсак крикнул:
— Взвод, по врагам революции — пли!
Ударил залп. Упали на чистый снег адмирал и министр.
В убитых для верности чекисты всадили еще по пуле. Заволокли их в сани-розвальни, подвезли к реке.
Чекисты дотащили тела к большой проруби напротив монастыря, откуда монахини брали воду. Затолкнули под лед сначала Пепеляева, потом головой — Александра Васильевича. Ушел навсегда в ледяное плавание его адмиральское высокопревосходительство Колчак-Полярный.
+ + +
О следующем дне рассказала Анна Васильевна:
«А наутро — тюремщики, прятавшие глаза, когда переводили меня в общую камеру. Я отозвала коменданта и спросила его:
— Скажите, он расстрелян?
И он не посмел сказать мне «нет»:
— Его увезли, даю Вам честное слово.
Не знаю, зачем он это сделал, зачем не сразу было суждено узнать мне правду. Я была ко всему готова, это только лишняя жестокость, комендант ничего не понимал».
И лишь в далеком-далеком от той страшной ночи 1969 году Анна Васильевна смогла написать стихотворение «Седьмое февраля»:
И каждый год Седьмого февраля
Одна с упорной памятью моей
Твою опять встречаю годовщину.
А тех, кто знал тебя, — давно уж нет,
А те, кто живы, — все давно забыли.
И этот, для меня тягчайший день, —
Для них такой же точно, как и все…
Кажущееся случайным — язык Бога. Именно 7 февраля в апреле 1918 года Православная Российская Церковь избрала днем «ежегодного молитвенного поминовения всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников».
…Как это в любимом романсе адмирала?
Твоих лучей небесной силою
Вся жизнь моя озарена;
Умру ли я, ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда!
Анна Тимирева была настоящей звездой Александра Колчака. После гибели любимого она долго-долго жила, пройдя через тюрьмы, этапы, лагеря. Она жила за двоих. Наверное, так велел Господь и хотел тот, кто называл ее своей «голубкой».
КОНЕЦ КНИГИ |
|
| |
|
