В.ЧЕРКАСОВ-ГЕОРГИЕВСКИЙ «ДО ЧЕГО Ж ВЫМАРЫВАЛАСЬ, САМОУНИЧТОЖАЛАСЬ ПАМЯТЬ О БЕЛЫХ В СССР!»
Послано: Admin 30 Апр, 2026 г. - 15:30
Белое Дело
|
Я сейчас пишу свою новую книгу «Главкомы белых армий», вспоминая, думая об их детях, родичах в наши времена. Это, например, дочь генерала А.И.Деникина Марина Антоновна, жившая в Версале, сын генерала П.Н.Врангеля барон Алексей Петрович, живший в Ирландии, с какими я общался. Они до своей кончины были окружены почётом и вниманием жителей тех стран во многом из-за их легендарных там отцов. У нас в СССР было жестоко наоборот — скрывали, замалчивали, как могли, любую родственную связь с «беляками» — вплоть до всякого уничтожения её даже для их детей, чтобы и они не пострадали от тогдашних чекистов. Хорошо сие знаю по моему дяде Александру Акимовичу Черкасову — бывшему Императорскому и Белому офицеру.
Как рассказал мне мой отец Георгий Акимович, его младший брат, после среднего Виталия и сестры Антонины, дядя Саня — старший сын в семье воевал на Великой войне в пехотном полку. Когда фронт посыпался из-за революций 1917-го, он вернулся домой в Ташкент, где тогда жила на Конвойной улице семья Черкасовых, переехавшая туда по предпринимательству и деятельности механика-изобретателя её главы – моего деда в начале 1900-х из Москвы. Отец запомнил, что видел тогда 9-летним мальчиком в январе 1919 года в Ташкенте под советской властью. Дядя Саня пилил одноручной пилой дрова во дворе их дома. Зашли двое переодетых офицеров, судя по их выправке. Что-то тихо ему сказали. Дядя Саня отложил пилу, прошёл в дом, надел там свою старую фронтовую офицерскую фуражку и молча, никому из домашних ничего не говоря, ушёл с ними в бой.
Офицеры были из подпольной «Туркестанской военной организации», где, видимо, состоял и мой дядя. Это, как и другие подробности по их офицерскому антисоветскому восстанию, уточнял уже я по документальной истории тех событий. Сие известное как Осиповское восстание возглавил Константин Павлович Осипов (1896—1919) — комиссар по военным делам (военный министр) советской Туркестанской республики, он был, как и мой дядя, раньше прапорщиком. В начале 1917 года проходил службу адъютантом у генерала Полонского в Скобелеве. Февральскую революцию принял с энтузиазмом. В октябре 1917 года стал членом Совета солдатских депутатов. Красные восставших разгромили.
Как рассказал мне отец, дядя Саня бил с его огневой точки на церковной колокольне последним пулемётчиком, пока не кончились патроны. Он отсекал оттуда наступающие цепи карателей восстания. После его подавления след дяди Сани для его семьи пропал и уж потом он вдруг появился в районе Ферганской долины. Там он встретил его будущую жену из рода Машковых, с какой и прожил затем свой век в советском Харькове до 1970-х годов. Я понял, что дядя отходил из Ташкента через Чимганские горы на Фергану в составе Офицерского партизанского отряда.
Этим отрядом командовал князь Александр Николаевич Искандер (1887, Ташкент —1957, Грас, Франция) — младший сын от морганатического брака Великого князя Николая Константиновича и Н.А.Дрейер (1861—1929; дочери оренбургского полицмейстера). На восстании 19 января 1919 года бывший ротмистр Лейб-гвардии Кирасирского Её Величества полка на Великой войне князь Александр Николаевич командовал ротой повстанцев. После его провала князь был организатором Ташкентского офицерского партизанского отряда численностью 101 человек. Этот отряд совершил в январе 1919 года тяжёлый переход из Ташкента через Чимган в Ферганскую долину. В своём мемуаре «Небесный поход» князь А.Искандер его так описал:
«Мы решили уйти глубже в горы и там выждать лучших времен. Но и тут нашим планам не удалось сбыться, т. к. вскоре нас нагнал очень сильный отряд красных и нам пришлось, защищаясь, уходить все глубже и глубже в горы. Выдерживать постоянный бой на месте мы, конечно, не могли. Нас осталось уже девяносто два человека. Девять, считая татарина-казака, накрав золота, решило от нас отстать и куда-либо спрятаться. Но большевики их нашли, под пытками узнали, куда они спрятали золотые монеты, затем ликвидировали.
Итак, девяносто два партизана, вооруженные только винтовками, начали борьбу с наступающим врагом, зачастую в двадцать раз нас более многочисленным, а подчас и еще более сильным. Правда, защищаться в горах куда проще. Наступать часто приходилось на нас по горной тропе. Несколько человек могли остановить батальон, но человеческие силы имеют предел, и с этим надо было считаться. Конечно, повторяю, будь у нас хоть один пулемет — было бы дело другое. Мы бы могли выдержать гораздо дольше атаки. Но его, увы, не было! Но нас окрыляло, что в этих боях мы были всегда победителями — враг неизменно отступал, подчас даже бежал, а мы, пользуясь этим, отходили и занимали и подготовляли новую позицию для боя. Горные обитатели нам в этом помогали, охотно давая проводников или указывая места удобные для защиты».
Тогдашняя белогвардейская доблесть доблестью, а дяде Сане, как и его уцелевшим однополчанам, потом пришлось всю жизнь в СССР всевозможно скрывать своё офицерское прошлое. Сколько их попалось и погибло уже на следующих советских расстрелах и в ГУЛаге? Супруга дяди Сани, тётя Лила, вместе с ним как могла вымарывала даже намёк на их жизнь в старые времена даже от своей единственной дочки Роксаны — моей кузины, сверстницы. Я о том знал лишь от своего отца (1910 --1973), который отсидел в ГУЛаге за антисоветскую деятельность перед ВОВ дважды и еще — с 1949 по 1955 после той войны. Он не стеснялся такого своего брата, да и привычно плевал на гебистов после окончательного освобождения — по-прежнему писал, хотя и в стол, антисоветские стихи, мемуары о ГУЛаге, рисовал картины из лагерной жизни и вывешивал их на стенах своей комнатухи в коммуналке.
Так вот Роксана, работавшая в Харькове журналисткой величественной газеты «Червоный прапор», так и не узнала до своей недавней кончины, где и как воевал в 1919-м её отец. Когда я заикался об Осиповском восстании и на нём о дяде Сане, она возмущенно отнекивалась, повторяла слово в слово, что внушали ей с детства туманно родители, дабы всей их семье не пропасть:
-- Какое у папы было восстание? Во время него папа однажды отнял винтовку у бродившего по улице с ней паренька, чтобы он не наделал беды. И это всё.
Когда я, тогда в 1960-х, как и Роксана, молодой, жаловался отцу на то, что плетёт иногда гостившая в Москве сестра, он печально усмехался и говорил:
-- Эх… Но я-то не забуду, как уходил на восстание Саня. Не забуду, как мы с мамой пошли искать его среди трупов, убитых на восстании. Они были сложены штабелями на вокзальной станции – уже синие, распухшие…
Помалкивал на эту тему всегда у нас в гостях и дядя Саня. Он немного раскрылся передо мной лишь однажды, когда я приехал к нему в Харьков и мы пошли погулять в парк. На мои настойчивые расспросы дядя как обычно туманно проговорил лишь пару не самых важных для меня его воспоминаний.
О своей супруге, к какой посватался в Фергане после безостановочных кровавых боёв с красными в Чимганских горах, сказал с блеском в глазах:
-- Кого хотел, ту взял – дворянку!
О своём однополчанине на Великой войне пренебрежительно вспомнил:
-- Ну был у нас в полку бесшабашный пулемётчик Козырев, записался в большевики…
Какими краснопузо-мерзкими были советские времена! И какими подлыми они стали ныне в том же самом Харькове.
|
|
| |
|
