В.ЧЕРКАСОВ-ГЕОРГИЕВСКИЙ «КАК МЕНЯ 16-летним ПРИГЛАСИЛИ В КИНО НА РОЛЬ БЕЛОГВАРДЕЙСКОГО ЮНКЕРА»
Послано: Admin 29 Сен, 2025 г. - 12:41
Мемуарное
|
9 сентября 2025 Фейсбук выщелкнул мои прошлогодние воспоминания — В.ЧЕРКАСОВ-ГЕОРГИЕВСКИЙ "С ПОЭТОМ Л.ГУБАНОВЫМ (1946-1983). МЫ ПРОРЫВАЛИСЬ!". Они о моей дружбе и соратничестве в Литературном объединении на Ленинских (теперь снова Воробьёвых) горах с Л.Губановым — талантливым поэтом, тогда мы были 16-летними ровесниками. Сей мемуар из моих более обширных воспоминаний о московских молодёжных 1960-х годах — В.Черкасов-Георгиевский «Товарищ моей юности великий поэт-СМОГист Лёня Губанов (1946 – 1983)», опубликованных на моём сайте «Меч и Трость» 9 октября 2009 года. В тех базовых мемуарах подробнее передана витавшая в Москве Хрущёвская Оттепель, в нутре какой я не только вдохновенно писал стихи, а и чуть было не угодил в киноактёры. Вот куски текста, что не вошли в теперешнюю статью о Л.Губанове, с дополнением:
У Лёни Губанова было интересное стихотворение «Дядя Саша», потом – бесподобная поэма «Полина», а у меня в подполье однокомнатной хрущебо-квартирки на московской окраине, недалёкой от Бутырской тюрьмы, --Бутырском Хуторе высеклась тоже поэма под нехилым названием «Великая Русь». Но были в ней в том 1962-м две строфы, за которые меня могли едва ли не расстрелять, как бывало по закону и с 12-летними подростками при недавно перекинувшемся Сталине, несмотря на хрущёвскую оттепель:
В сердце – кровью борцов имена,
Мадригалом свободы помним их смерть.
А в Лубянских подвалах гноят семена,
Изможденных всходов видеть — не сметь!
=
Великая Русь – пригвождённый Христос,
На Распятого тела равнины
Опускается савана красный хаос,
И с кремлевских бойниц ликуют раввины.
В них я идеологически перемахнул поэтические задачи, возможно, всех моих рифмующих сверстников по причине того, что общался со своим папой, политзэком трех ходок на ГУЛаг длиной в 11 лет (причем, по первой в 1932-м — за такие же накально-антисовецкие стихи) и дядюшкой, Императорским и Белым офицером.
Эти две строфы – серединку своей поэмы — я не читал и на самой вольной тогдашней тусовке Москвы в молодежных кафе. «Кафе молодежное» — «КаэМ» на улице Горького (теперь – Тверская по своему старому имени), «Аэлита» на Оружейном переулке, за его пересечением Каляевской улицы (теперь снова Долгоруковской), «Синяя птица» в переулочке от улицы Чехова (теперь снова Малая Дмитровка) – все это в одном столичном пучке, на «центровой» площадке, которую юными худыми ногами прошагаешь за 20 минут. Но начало и конец своей «Великой Руси» я орал за столиками вперемешку с портвейном. Напиток сей был у нас нерастворяемо-популярен, хотя случались изыски. Незабываем случай, когда в «КМ» один поэт, пытавшийся пронести с улицы бутылку коньяка, был уличен в гардеробном фойе и метнулся в туалет, забаррикадировался задвижкой изнутри. У выхода его мрачно ждали с милицией. И поэт в туалете выпил из горлышка весь фунфырик коньячный, чтобы не достался соцреалистическим врагам…
Губанов в те, самые начальные 1960-е годы, только задумывал СМОГ – Самое молодое общество гениев, помалкивал на все такие темы, а в кафешках среди юной литфронды нашей царевали такие витии, как Володя Шленский. Стихами он не тянул, но внешностью и огнем простаты Володя мало отличался от пламенного большевицко-одесского поэта Багрицкого. Для нас тогда поважнее стихов были другие успехи. Шленский, наглый счастливчик, имел безотказность у девушек. Да, литстудия Дворца пионеров на Ленинских горах была официально-освятительной, что ли, для нас, но «КМ», «Аэлита», «Синяя птица» — теми же чертогами, переполненными выпивкой, экспромтом, ударами в зубы и лихим молодеческим юным счастьем, что и какие-нибудь парижские кабачки для пьянствующих, обнимающих девушек, дерущихся там художников — основателей великого Импрессионизма. Губанов и живописи поклонялся, он рисовал, и единственными «официально»-оголоушившими своими тремя строфами из стихотворения, опубликованного в журнале «Юность», обязан этой своей струе:
Когда изжогой мучит дело,
И тянут краски теплой плотью,
Уходим в ночь от жен и денег
На полнолуние полотен.
Так знаменито Лёня написал, заранее определив точно свою смерть по-пушкински в 37 лет, в сентябре.
Сейчас я жалею, что не напился шикарного распева и надрыва тогдашней нашей богемы, не вывалялся в ее извивах до конца. В июне 1965 меня призвали в армию, как раз когда начался СМОГ. В армию я рвался за приключениями так же, как хватал за грудки швейцара, не пускающего в «Синюю птицу». А мемориальным стало для меня кафе «Аэлита», перекроенное из бывшей общепитовской столовки, стоявшее на Оружейном. Переулок тянулся от площади Маяковского, на которой у Памятника поэту орали СМОГисты свои стихи, от задника ресторана «София» сначала до угла с Каляевкой, потом упирался в Садовое Кольцо у театра кукол Образцова. «Аэлита» притаилась на Оружейном отрезке: угол Каляевки — Садовое Кольцо. И вошло в московскую историю теперь это кафе именно во дворике рядом с высоченным, имперской постройки серым домом с башенкой на крыше, в котором жила в 1945-м моя мама, и где к ней приходил на свидание мой отец. Отца еще в 1930-х и арестовали в первый раз рядом с Оружейным. А я в 1970-80-е годы жил в коммунальной комнатухе дома на седьмом этаже тоже по Оружейному – в угловом здании его с улицей Фадеева, перед Каляевкой. На первом этаже нашего дома был Главлит, а во дворе – Оружейные бани, где парились и пили пиво популярные советские хоккеисты…
В те 1960-е годы в Совке всё-всё распахивалось, как потом было лишь в 1990-е. И так везло мне на связи, знакомства, дружбу, перспективы Литературы, вообще – Искусства, что я, нахал, решил, будто бы и в унылых-унылых рядах Советской армии не соскучусь. Что ж, не грустил и там, разворошил еще более вихревые для себя приключения, события, едва не погибнув. Но теперь-то, и когда у меня издано более двадцати книг, ясно, что сокровище, творческое "полнолуние" осталось в «аэлитах» и в охрипших глотках моих товарищей, надрывавшихся на площади Маяковского у памятника поэту.
Тогда однажды, когда ехал я с Ленинско-Воробьевых гор в метро после Литстудии возбужденный, доказывая, почти крича что-то через грохот подземки приятелю, меня пригласили сниматься в кино. Это даже очень запросто бывает. Ко мне в вагоне пригляделся и подошел помощник режиссера А.Файнциммера, уже снявшего "Котовского", "Константина Заслонова", "Овода" и собиравшего труппу для съемок кинофильма «Бронепоезд 14-69». Помреж пригласил меня на эпизодическую роль юнкера. Собирались экранизировать эту одноименную повесть и пьесу Всеволода Иванова о гражданской войне.
И был Мосфильм, где в костюмерной мне выдали мягонько-фланелевую благородно-оливкового цвета юнкерскую гимнастерку с косым воротом, погонами, ремень, фуражку с ремешком. Потом в гримёрке подчернили глазки-брови. И я сидел в очереди в фотостудию на ФОТОПРОБЫ с актерами, которых видел только на экранах. И на фотопробах перед объективом Мосфильмовых асов я «делал лицо» в разных самых настроениях и настроях.
Сюжет этой повести разворачивается в Восточной Сибири во время Гражданской войны. Единственный бронепоезд под номером 14-69, оставшийся у белых на Дальнем Востоке, охраняет участок Транссибирской магистрали. Там назревает восстание большевиков. Командир бронепоезда, капитан Незеласов, должен доставить во Владивосток подкрепление для его подавления. В городе у капитана остаётся семья, хотя многие из его соратников уже благополучно отправились за границу. Незеласов понимает безнадежность предприятия, но, простившись с женой, отправляется в свой последний рейс с его помощником — прапорщиком Обабом. Красные партизаны захватывают бронепоезд. В его команде юнкера, одного из которых пригласили сыграть меня. Удачно могло бы выйти, т.к. я племянник Императорского и Белого офицера, какой был жив в те годы, мы с дядей виделись. Я, возможно, сумел бы передать чувства юнкера из Белой армии.
Из повести В.Иванов сделал пьесу. В середине 1920-х годов руководство Художественного театра в поисках добротной современной драматургии обратилось к талантливым молодым писателям — в их числе были М. Булгаков, К. Тренёв, В. Катаев и Вс. Иванов — с предложением создать пьесы для МХАТа, в ряде случаев — на основе уже существующих произведений. Так родились «Дни Турбиных» М. Булгакова, так же, на основе собственной одноимённой повести, в непосредственном сотрудничестве с режиссёрами театра, Вс. Иванов написал пьесу «Бронепоезд 14-69», по которой режиссёр А.М.Файнциммер собирался снять свой фильм. Пьеса была поставлена под художественным руководством К. С. Станиславского, Ильёй Судаковым и Ниной Литовцевой. Премьера во МХАТе состоялась 8 ноября 1927 года. За рубежом пьеса Вс. Иванова ставилась в Театре интернационального действия в Париже (1932; режиссёр Леон Муссинак, художник Альтман), в драматической секции Австралийского рабочего художественного клуба (Сидней, 1932); в Софийском Народном театре (1950); в Польше — во Вроцлавском театре (1951) и Государственном Польском театре в Варшаве (1953, режиссёр Шиллер); в Лейпцигском театре (1953); в Народном театре в Белграде (1957), в театре Румынской Народной Армии в Бухаресте (1956) и других.
В нашу труппу уже вошли на главные роли О.Стриженов и Б.Андреев, сниматься в «экспедиции» мы должны были в степях под Туапсе… И надо же, что именно в сие время помер писатель В.Иванов, а его вдова сильно в чем-то заругалась с Файнциммером по тексту сценария как уже хозяйка наследия мужа. Проект закрыли, труппу распустили.
Однако и то, как сейчас тоже думаю, возможно, было для меня удачей. Попади я, хотя и юнкерски-эпизодически, в ту НАСТОЯЩУЮ БОГЕМУ, уж мне б, возможно, никогда не пришлось бы вылезти в настоящее писательство из её кругов по воде, то есть по портвейну-коньяку. Ведь и от бочек, цистерн этого пойла погибли многие мои собратья по началу того нашего литераторства.
|
|
| |
|
