В.Г.Черкасов-Георгиевский. Книга «Генерал П.Н.Врангель». Часть шестая (1919 -- 1920) "БИТВА ЗА ЦАРИЦЫН"
Послано: Admin 09 Июл, 2011 г. - 11:28
Белое Дело
|
ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ>>>
ГЛАВЫ ШЕСТОЙ ЧАСТИ: Разногласия с Главкомом Деникиным. - Освобождение Терека. - Тяжелая болезнь. - Взятие Царицына. - Контрнаступление красных на город. - Крах взаимоотношений с генералом Деникиным. - Отставка. - Пост Главнокомандующего ВСЮР
В январе 1919 года штаб командующего Кавказской Добровольческой армией генерала барона П.Н.Врангеля находился в Минеральных Водах. Здесь прибывший из Екатеринодара Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России (ВСЮР) генерал А. И. Деникин провел совещание с ним и генералами Юзефовичем, Романовским, Драгомировым, Ляховым, ознакомив их с общим положением на фронте и своими дальнейшими планами. Антон Иванович собирался перебросить части врангелевской армии после очищения ею от красных Северного Кавказа в Донбасс, занятый группой добровольческих войск генерала Май-Маевского. Потом Деникин подразумевал, прикрывшись по линии реки Маныч заслоном, главными силами развивать наступление на Харьков.
Генерал Врангель стал горячо возражать:
-- Я предлагаю освобождающиеся части моей армии перебрасывать в район станции Торговой! Это необходимо для того, чтобы по сосредоточении там армии действовать вдоль линии Царицынской железной дороги -- на соединение с сибирскими армиями адмирала Колчака. Их победоносное продвижение на Москву задерживается угрозой со стороны красных левому флангу сибирских войск.
Начальник штаба Врангеля генерал Юзефович поддержал эту заветную идею Петра Николаевича, что для победы общего Белого Дела, скорейшего разгрома красных надо соединиться с наступающими из Сибири войсками Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака. Начальник же штаба Деникина генерал Романовский стал, понятно, на точку зрения Антона Ивановича, который считал себя ничем не хуже "сухопутного адмирала", чтобы самому взять большевистскую Москву. Потому Романовский доказывал необходимость, прежде всего обеспечить жизненно необходимый ВСЮР Каменноугольный бассейн на Дону. Он указывал, что харьковское направление как кратчайшее к главному объекту действий -- Москве, должно почитаться самым главным. Несмотря на возражения Врангеля и Юзефовича, генерал Деникин оставил в силе свое решение перебросить освободившиеся части Кавказской Добровольческой армии на Донецкий фронт.
В связи с явно обозначившимся на этом совещании противоречии по наиважнейшему стратегическому вопросу: идти на соединение с Колчаком или самим наступать на Москву? -- генерал Врангель и в мемуарах уже не церемонился с оценкой личности Антона Ивановича, комментируя ее так именно после описания январской встречи в Минводах:
"По мере того, как я присматривался к генералу Деникину, облик его все более для меня выяснялся. Один из наиболее выдающихся наших генералов, недюжинных способностей, обладавший обширными военными знаниями и большим боевым опытом, он в течение Великой войны заслуженно выдвинулся среди военачальников. Во главе своей "Железной дивизии" он имел ряд блестящих дел. Впоследствии в роли начальника штаба Верховного Главнокомандующего, в начале смуты, он честно и мужественно пытался остановить развал в армии, сплотить вокруг Верховного Главнокомандующего все русское офицерство. Всем памятна была блестящая прощальная речь его, обращенная к офицерскому союзу в Могилеве. Он отлично владел словом, речь его была сильна и образна. В то же время, говоря с войсками, он не умел овладевать сердцами людей. Самим внешним обликом своим, мало красочным, обыденным, он напоминал среднего обывателя. У него не было всего того, что действует на толпу, зажигает сердца и овладевает душами. Пройдя суровую жизненную школу, пробившись сквозь армейскую толщу исключительно благодаря знаниям и труду, он выработал свой собственный и определенный взгляд на условия и явления жизни, твердо и определенно этого взгляда держался, исключая все то, что, казалось ему, находится вне этих непререкаемых для него истин. Сын армейского офицера, сам большую часть своей службы проведший в армии, он, оказавшись на ее верхах, сохранил многие характерные черты своей среды -- провинциальной, мелкобуржуазной, с либеральным оттенком. От этой среды оставалось у него бессознательное предубежденное отношение к "аристократии", "двору", "гвардии", болезненно развитая щепетильность, невольное стремление оградить свое достоинство от призрачных посягательств. Судьба неожиданно свалила на плечи его огромную, чуждую ему государственную работу, бросила его в самый водоворот политических страстей и интриг. В этой чуждой ему работе он видимо терялся, боясь ошибиться, не доверял никому и в то же время не находил в самом себе достаточных сил твердой и уверенной рукой вести по бурному политическому морю государственный корабль".
Освобождение Терека этой зимой шло полным ходом. Врангель после известия о занятии передовыми частями его армии Кизляра поехал туда поблагодарить полки, разглядывая из окна вагона рядом тракт с вытоптанным снегом, усеянный брошенными орудиями, повозками, походными кухнями, лазаретными линейками, трупами людей и лошадей. На 65 верст от Моздока до станиц Наурской, Мекенской и Калиновской этот путь был сплошь забит оставленной артиллерией и обозами вперемешку с мертвецами. По обочинам огромные толпы пленных тянулись на запад в изодранных шинелях, босые, с изможденными лицами. Пары казаков гнали их по две-три тысячи, неспособных на побег. Выбившиеся из сил падали в ледяную грязь, оставаясь лежать, безропотно ожидая смерти. Двое из таких на глазах Петра Николаевича бросились под колеса поезда.
Приблизительно то же самое когда-то видел барон на русско-японской войне в отступающих колоннах русских войск, однако эти солдаты оказались на грани последнего шага в преисподнюю лишь оттого, что решили вместе с комиссарами "всё поделить". К ним сострадания было мало -- погибала далеко не лучшая часть русского народа, и все же у генерала сжималось сердце.
На одной из маленьких станций, сплошь забитой ранеными, больными, умирающими и мертвыми, Петр Николаевич зашел в железнодорожную будку. В комнатушке на полу лежало, плотно прижавшись друг к другу, восьмеро. Он окликнул крайнего -- тишина. Наклонился и увидел, что это мертвец. Из восьми тел было семь трупов, а оставшийся в живых в этом ледяном закутке прижимал уже без сознания к груди облезшую, тоже еще живую собачонку, стараясь согреться. Дальше на разъезде стоял санитарный поезд, где не оказалось ни одного живого раненого, также были мертвыми врачи и сестры. Пленные сами чистили территорию: откатывали вагонетки со сложенными как дрова, окоченевшими в разных позах мертвецами, сваливая их в общие могилы.
Из вставших эшелонов с потухшими паровозами крестьяне из соседних деревень растаскивали награбленное красными добро. От станицы Каргалинской до Кизляра на протяжении 25 верст путь был забит сплошной лентой составов с огромными запасами оружия, боеприпасов, медикаментов, медицинских инструментов, обуви, одежды вперемешку с автомобилями, мебелью, галантереей, хрусталем. Один из поездов загорелся и взорвались его артиллерийские грузы. Вокруг обгорелых вагонов среди обезображенных трупов было много женщин и детей.
По освобожденному от большевистского ига Тереку часть пути Врангель добирался на автомобиле по станицам, кишевшим народом. Скакали спешившие на сбор к станичному правлению казаки, в праздничных нарядах стояли кучками статные казачки. На околице одной из станиц барон увидел пятеро казачат с винтовками.
Автомобиль завяз в яме, и пока подоспевшие казаки его вытаскивали, Врангель разговорился с мальчишками:
-- Куда идете, хлопцы?
-- Большевиков идем бить, тут много их по камышу попряталось, як их армия бежала. Я вчерась семерых убил, -- "в сознании совершенного подвига заявил один из хлопцев, казачонок лет двенадцати, в бешмете и огромной мохнатой папахе", как вспоминал Петр Николаевич и с горечью добавлял, имея в виду и эшелоны мертвецов:
"Никогда за все время междоусобной брани передо мной не вставал так ярко весь ужас братоубийственной войны..."
Одновременно с занятием генералом Покровским Кизляра, часть его конницы захватила Грозный -- столицу "страны смерти", какой была и тогда Чечня для русских, каких вырезали местные. В то же время Кавказская казачья дивизия генерала Шкуро и пластуны генерала Геймана после упорного боя овладели Владикавказом и начали выбивать из ингушских аулов остатки 11-й красной армии. Прижатые к Кавказскому хребту, они пытались прорваться к морю долиной реки Суджи. Однако подоспевшие части генерала Шатилова успели их перехватить и в жестоких боях под станицами Самашинской, Михайловской и Слепцовской окончательно разгромили врага, захватили 7 бронепоездов, всю его артиллерию и более 10 000 пленных.
Из приказа по Кавказской Добровольческой армии генерала Врангеля:
"Доблестью Вашей Северный Кавказ очищен от большевиков.
Большевистская армия разбита, остатки ее взяты в плен. В одних только последних боях Вами захвачено 8 броневых поездов, 200 орудий, 300 пулеметов, 21 тысяча пленных и иная несметная военная добыча. Еще недавно, в октябре месяце, большевистская армия насчитывала 100 000 тысяч штыков с огромным числом орудий и пулеметов, -- теперь от этой армии не осталось и следа...
Полчища врага разбились о доблесть Вашу - Вас было мало, у Вас подчас не хватало снарядов и патронов, но Вы шли за правое дело, спасение родины, шли смело, зная что "не в силе Бог, а в правде..."
+ + +
Через несколько дней после возвращении из Кизляра Петр Николаевич занемог. Поднялась температура, сильная головная боль мучила его целые дни, и он слег. Это был свирепствовавший кругом сыпной тиф.
Совсем больной Врангель переехал в Кисловодск, где для него и штаба были подготовлены помещения. Генерал еще сумел проехать в автомобиле с вокзала на отведенную дачу и подняться на второй этаж, где к вечеру тиф заставил его потерять сознание. Начался жар, стали душить кошмары и мучительные сердечные спазмы, как в ялтинской тюрьме после старой недолеченной контузии. Генерала наблюдал профессор Ушинский, другие поочередно дежурившие врачи, через несколько дней прибыл из Екатеринодара известный бактериолог профессор Юрьевич, но положение барона ухудшалось. Генерал Юзефович вызвал телеграммой из Крыма баронессу Ольгу Михайловну. Приехавшую жену Врангель с трудом узнал, и через несколько часов впал в полное беспамятство.
На пятнадцатый день болезни Петр Николаевич стал почти безнадежным. Врачи отчаялись его спасти, профессор Юрьевич предупредил баронессу, что она должна быть готова к худшему. Наконец доктора объявили, что генерал едва ли доживет до утра, и Ольга Михайловна пригласила священника исповедать и причастить супруга перед кончиной.
В дом доставили пользующуюся большим почетом жителей местную Чудотворную икону Божией Матери. Врангель был без памяти -- исповедь могла быть только глухая. Однако во время нее Петр Николаевич неожиданно пришел в себя, в полном сознании исповедался и приобщился Святых Тайн, но после причастия вновь впал в беспамятство. Отслужив молебен, батюшка ушел, а баронесса осталась у изголовья мужа, ежечасно ожидая его смерти. Генерал беспрерывно бредил, вдруг начиная командовать, отдавать боевые распоряжения. Иногда бред становился совершенно бессвязным: он повторял какое-нибудь одно слово. К утру больной окончательно изнемог.
Неожиданно к вечеру шестнадцатого дня болезни температура стала падать, на семнадцатый день наступил кризис, и Петр Николаевич уж который раз в своей жизни был спасен Богом от случайной смерти. Выздоровление было длительно и мучительно. Генерал страшно слаб, сильно болели ноги. Лишь в середине марта 1919 г. Врангель смог перейти из постели в кресло.
В первые дни выздоровления барон получил сердечное письмо от генерала Деникина. Зная, что он стеснен в средствах, а лечение стоило больших денег, Главнокомандующий приказал генералу Юзефовичу покрыть расходы по лечению Врангеля из казенных средств. К известному храбростью и отзывчивостью генералу многие проявили трогательное внимание. Лечившие врачи, значительная часть разного рода поставщиков отказались от всякого вознаграждения за свои услуги. Неизвестные лица присылали вино, фрукты и постоянно справлялись о здоровье Петра Николаевича. Целый ряд освобожденных войсками Врангеля станиц Кубанского и Терского войска постановлениями станичных сборов избрали генерала своим почетным казаком. Кубанская Чрезвычайная Краевая Рада наградила его вновь учрежденным крестом Спасения Кубани 1-й степени.
Переброска врангелевской армии в Донецкий каменноугольный район заканчивалась. Из нее в районе Святого Креста оставался генерал Улагай с частью полков своей дивизии, а в Дагестане генерал Шатилов довершал очищение аулов от красных. Штаб армии переносился в Ростов-на-Дону.
Врачи настаивали на необходимости отдыха для Врангеля на берегу моря. В конце марта он с женою выехал из Кисловодска в Сочи, и по дороге нагнал санитарный поезд, где находились раненные генерал Шатилов и командир 1-го Запорожского полка полковник Павличенко. Шатилов был ранен в ногу не опасно, но с мучительными болями. Полковника Павличенко жестоко изранили чеченцы в рукопашной схватке -- семь пулевых и шашечных ран, голова, руки и ноги забинтованы. Павличенко, выслужившийся из простых казаков, был офицер исключительной доблести. И до того ранен полковник был несчетно, левый рукав его черкески выше локтя сплошь покрывали нашивки за ранения.
В Сочи Врангели жили на даче прямо у моря. Весна на побережье была в полном ходу, и генерал словно купался в пронизанном ароматом цветов и трав воздухе, будто чувствуя, что так отдыхать уж не придется ему никогда до конца недолгой уже своей жизни. По прямому проводу Петр Николаевич говорил с генералом Юзефовичем и знал о посланном тем Деникину рапорте, в котором его начальник штаба вновь настаивал на необходимости развить операции на Царицынском направлении, стремясь выйти на соединение с войсками подходившего к Волге адмирала Колчака. Об этом Врангель думал неотступно, собираясь при личном свидании с Главнокомандующим вновь поднять этот вопрос.
В начале апреля генерал Врангель прибыл в Екатеринодар. Ему отвели помещение в атаманском дворце.
Несмотря на тогдашнее падение белого Крыма, на осложнение отношений с Грузией и малоуспешные для ВСЮР бои в Донбассе, в Ставке настроение было оптимистическое. Обещанная иностранцами широкая помощь уже начинала сказываться. В Новороссийск непрерывно прибывали пароходы, груженные артиллерийским и инженерным имуществом, обмундированием, медикаментами. В ближайшее время ожидалось прибытие большого числа аэропланов и танков. На всем освобожденном Кавказе прочно устанавливалась власть главного командования. Ингушетия и Дагестан были окончательно замирены. На Дону непокорный Деникину генерал Краснов только что передал атаманскую булаву генералу Богаевскому.
Однако критично настроенному к Деникину, въедливому Врангелю многое не нравилось. Например, то, что не только в отношении казаков, но и всех, кто непререкаемо и безоговорочно не принимал политику главного командования, Ставка проявляла нетерпимость. Петр Николаевич вспоминал:
"Провозгласив лозунг "Единая, Великая и Неделимая Россия", по существу туманный и неопределенный, Главнокомандующий с каким-то фанатизмом шел на борьбу со всем тем, что, казалось ему, идет вразрез с исповедываемой им истиной. К казакам огульно пристегивалась кличка "самостийников". Самостийниками объявлены были и все те, кто еще недавно боролся с большевиками на Украине, все, кто служил у гетмана. С падением Украины огромное число офицеров бежало на юг. Между ними было большое число весьма доблестных горячих патриотов, готовых продолжать борьбу за освобождение отечества, на каком бы клочке русской земли эта борьба не велась. Высшие политические соображения им, конечно, были чужды. Между тем в ставке на них смотрели едва ли не как на предателей, они брались под подозрение и дальнейшая служба их допускалась лишь по прохождении ими особой реабилитационной комиссии. Это было жестоко, несправедливо и обидно…
Я по-прежнему не сочувствовал принятому ставкой операционному плану. Необходимость скорейшего соединения наших сил с сибирскими армиями казалась мне непреложной. Необходимость эта представлялась столь ясной, что на нее указывалось целым рядом лиц, в том числе и не военных. Умный и проницательный А. В. Кривошеин, часто навещавший меня, ясно отдавал себе отчет в ошибочности стратегии главного командования. Человек политики, он готов был искать в принятом генералом Деникиным решении причины внутреннего, личного характера. Я отстранял от себя эти подозрения, но объяснения образу действий ставки найти не мог".
(Продолжение на следующих стр.)
|
|
| |
|
