В.ЧЕРКАСОВ-ГЕОРГИЕВСКИЙ: НОВЫЙ РОМАН «МЕЧ И ТРОСТЬ». ЧАСТЬ II «ТЕКТОНИЧЕСКО-ГЕОФИЗИЧЕСКОЕ ОРУЖИЕ»
Послано: Admin 17 Ноя, 2014 г. - 19:03
Литстраница
|
+ + +
Затольский долго молчал. Потом приободрился, спросил Петра:
-- Как, Петя, ты обжился в Бад Херренальбе?
-- Та слава Богу. Лечусь, гуляю, дышу горным воздухом. Знаю даже про состязание часовщиков в Шенбахе.
Владимир Николаевич покивал головой, усмехнулся.
-- Это кукушечников? Действительно, феноменально -- шеститонные часы!.. Хорошо, ты еще не старый, придешь в себя после тюрьмы. Ну, я продолжу. Ты потерпи, недолго осталось рассказывать.
Наутро меня заботой Жорки послали в забой на неподъемную работу. От коренного штрека пробивался новый квершлаг, где начали выработку, но бросили. Вручную рубить там уголь было очень трудно, а технику не использовали. Пласт залегал горизонтально, идти надо по нему пять метров на высоту три метра, рубить стоя. Это был монолит -- на вид черного мрамора, на несокрушимость как гранит. Ударам желонки не поддавался, а рубили тяжелым инструментом, больше летела "семечка" и крошка. Конечно, ежели б сделать там подбой для подрывников на тридцать-сорок сантиметров, да рвануть. Но пневматические отбойные молотки для этого были на шахте единичны.
Вот такой забой нам дали троим, чтобы выдать на гора три тонны угля -- две вагонетки за одну смену.
Сначала я пришел на выработку один с инструментом, осветил ее лампой. В отблесках стена угля засверкала синим кобальтом, полыхала красными и белыми искрами. Красивенько, коли тебе не надо вгрызаться в эту стену. Спыхальский привел еще двоих: молодой грузин и пожилой, заросший бородой, усами чеченец, -- с ломами, лопатами. Он ушел, а кавказцы мрачно посмотрели на меня.
-- Ну как? -- спросил я, кивая на угольный пласт.
Грузин вздохнул, сплюнул в сторону.
-- Садысь, давай закурим.
Мы сели на корточки, прислонясь к стене. Чеченец постоянно утирал рукавом длинный горбатый нос, с которого капало. Грузин спокойно оглядел выпуклыми глазами кровлю, стены, равнодушно остановил их на мне, снова сплюнул.
-- Ты откуда? -- спросил я пожилого.
-- Я чечен, пять лет лагерь сидым, скоро на волю. -- Он обвел рукой пещеру: -- У нас на Кавказ такой сакля ест, как это. Там коровы и быки стоят.
Я уточнил:
-- Люди там не живут?
Чеченец не ответил, засмеялся и сказал:
-- Ты знаешь, когда корову бык увидит и подойдет к хвосту, он так делает.
Чеченец скосил нос набок, задышал судорожно, закатив вверх глаза, будто вдыхает аромат. Изобразил так мастерски, что мы с грузином покатились со смеху.
Потом спрашиваю чеченца:
-- Скоро освободишься, кем будешь дома работать? Какая у тебя специальность?
-- Мой специальност хорошая ест, но сейчас она на воле не перменяется.
-- Почему?
-- Не может перменяться, раньше толька била.
-- Отчего?
-- Спекуляция. Здесь купил, там продал.
-- А почему сейчас ее нет?
-- Дэсять лет за нее дают.
-- За это сюда попал?
-- Нэт, за дэвочка пять лет полючал.
Он с таким же шиком, как грузин, сплюнул и замолчал. Я спросил у грузина:
-- А твоя какая специальность?
-- Афэрист.
-- Ну, для этого надо быть очень умным человеком!
-- А я дурак, что ли? Я в Москве работал.
-- Аферистом?
Грузин иронично сказал:
-- Нэт, начальником станции метро, ходыл в красной фуражке и ел кишмиш.
Я тоже сплюнул и говорю:
-- Вижу, что вечером мы загремим в холодную.
Грузин сплюнул.
-- Это било еще рано утром известно.
-- Почему?
Грузин посмотрел с презрением.
-- Ты говоришь, надо быть умным, а сам такой глупый. Зачем нас таких "Москва" на такой работа собрал? В этом забое и сто человек ничего не сделают!
-- Попробуем, -- говорю.
Я встал и взял обушок. Подошел к пласту, стал рубить на полметра от пола. Раз пятьдесят ударил в одно место, откололась лишь щепоть угля.
Грузин сказал:
-- Вот считай, сколько миллионов раз тыбе надо ударить, чтобы выбить один киллограмм угля! Не стучи, садысь, спать надо -- нам всю ночь стоять в сарай.
Он закрыл глаза и задремал, чеченец уже храпел. Я еще покурил, потом склонил голову на плечо грузина. Засыпая, подумал:
"-- И моя специальность -- аферист".
Постоянная слабость и немощь от голода надежные спутники сна. Стоило зэку где-то прислониться, засыпал безмятежно. Мы спали как праведники, которых в изголовье охраняют ангелы.
Нас никто не разбудил до конца смены, даже Спыхальский, которому нечего было проверять, так как знал -- в этом забое невозможна норма. Потом мне рассказали, что Жорка специально держал этот забой для впавших в немилость.
В конце рабочего дня Спыхальский с подручными нас разбудил, выволокли в коренной штрек и, толкая в спину, погнали ходком. Грузин оказался выдающимся аферистом, вдруг запричитал, что больной и не может идти наверх. Спыхальский раздраженно говорит:
-- Черт с ним, давай его в вагонетку.
Грузин сам ловко прыгнул в вагонетку, разлегся, его повезли лебедкой. Это запрещалось техникой безопасности, но все начальство так выезжало на гора как в метро. Мы с чеченцем потопали по ступеням вверх с инструментом четверть километра. Молодой грузин еще выгадал силы на ночь!
Конвой повел нас в толпе тридцати штрафников к сараю. У нас отобрали бушлаты и шапки, загнали внутрь. Дырявый сарай продувался ветром с налетевшим снегом -- такова воркутинская весна. Не зря о весне в песнях поется, что это время любви и треволнений.
Затольский улыбнулся только губами. Глаза его на солнечном балконе заледенели, будто стоять ему в холодной до утра.
-- Мы сбились в углу тесной кучей, словно овцы в буран. Чеченец попал в середину, подмигивал оттуда мне: дескать, давай сюда. Грузин, который был ветераном сарая, как опытный пока прогуливался, чтобы согреться.
Всю ночь мы стояли, дрожа, менялись местами. Те, кто не выспался днем, цепенели от холода и садились на корточки. Лечь на выстуженный земляной пол нельзя.
Утром мы оделись в бушлаты, отыскивая свои во вчерашней куче на полу у нарядчиков. Спыхальский послал меня в новую лаву. Там были двое хороших мужиков-забойщиков. Старшой поглядел на меня, говорит:
-- Едва на ногах стоишь. Дам тебе, чтобы выполнил норму. -- Обратился к напарнику: -- Покажи ему участок с сажей, там только выгрести и подорвать, и уборку сделает.
Тот подвел меня к выработке, желонкой отмерил два с половиной метра угольного пласта.
-- Выгреби под ним, буром сделай четыре шпура. Потом подрывники взорвут, а ты выдашь уголь на гора.
Внизу пласта на пару ладоней длинная выемка забита мягкой породой вроде серой глины и черной сажей. Я ткнул в нее желонку, она легко смяла прослойку. Да так можно не одну, а две нормы выполнить в смену! Мне не пришлось делать подбой к пласту, просто выгребал прослойку, быстро образовалась щель. Но от ночи полураздетым в холоде на ногах у меня от слабости кружилась голова, лил пот, задыхался. Возился часа два.
Наконец подготовил сверлом шпуры. Подрывники заложили в них патроны с аммоналом, взорвали пласт. Угля навалило тонны полторы -- полная норма! И рештак, и штрек близко.
К обеду пришел Спыхальский.
-- Добре выполнил. Иди в барак спать. Завтра пойдешь в третью лаву, вагонетки с углем откатывать и доставлять порожняк.
Я не мог поверить, что он меня сегодня отпускает.
-- Ладно, -- снова ему говорю.
Он заорал:
-- Опять ладно?
Из последних сил я добрался по ходку наверх. Долго стоял на воздухе, переводил дух в забитой угольной пылью груди. В бараке достал немного хлеба, наелся горячей баланды, завалился спать.
Проснулся к вечеру, до отбоя есть время. Пошел разыскать старых знакомых, узнать о погибших.
Направился к Саиду Юсупову. Он был бригадиром механиков, подчинялся Гаевскому, у которого я работал, с каким дружил, и Саид со мной приятельствовал. Он турецкий контрабандист, схвачен на границе, получил червонец, отбывал срок на острове Вайгач Ледовитого океана. Настоящее турецкое его имя Гуссейн Хаким. Такого класса был контрабандист, что отсидел три года и сумел бежать оттуда на материк, чего никому не удавалось. Его поймали и отправили на Воркуту, где он был уже немалое время.
Саид очень уважал образованных людей, старался чему-нибудь научиться. А я студентом, хотя и химик, увлекался астрономией, антропологией. Он со вниманием слушал это от меня вроде лекций. Его положительно все интересовало. Имея под началом сотню человек, Юсупов, конечно, был связан с опером. Но никогда лишнего не говорил, а людьми управлял так, словно не имел к ним отношения. У него в бараке отдельная комната, в питании не нуждался и в крайности подкармливал меня. Был в таком доверии у начальства, что ему поручили особый склад вещей заключенных. На вешалках разместились сотни костюмов, пальто: бостоновые тройки, бобровые шубы, кожаны, -- с умерших и расстрелянных зэков. По этому складу выходило, что не все вещи после расстрелов сжигали в тундре, самое ценное шло сюда. Деньги от продаж этого крутились наверх немалые и Саид был не в накладе. С ним я держал ухо востро.
Юсупов обрадовался, увидев меня. Уж не считал живым! Стал угощать жареными куропатками -- белыми полярными птицами, настрелянными из дробовика. Я рассказываю:
-- Работаю у Жорки Москвы. Грозит задавить и кричит: "– Это тебе не в Лондоне"!
Саид покачал головой.
-- Постарайся от него вырваться, он большой садист. А даст кому-нибудь полкило масла, задавят тебя в углубке. Жорка такое делает, администрация не обращает внимания. Теперь человек здесь, что жук под ногой.
-- А как вырваться?
-- Сейчас без ведома оперуполномоченного никого никуда не переводят из шахты. Шахте хозяин опер. Пойди к нему, попросись в другую бригаду, а оттуда легче будет выбраться из шахты.
Вон что. Толкает меня на вербовку опером. Я промолчал. Стал расспрашивать о троцкистах: от бывшего полпреда в Иране до бывших членов правительства. Саид показал в сторону тундры, где расстреливали:
-- Все там.
-- А художник из клуба, инженер-электрик из шахты, инженер-кореец Ким, музыкант из Монголии?
-- Все там.
-- Они же не троцкисты!
-- Ни с кем не разбирались. На любого что-нибудь донесут оперу, того хватают и на Старый Кирпичный завод.
Он рассказал, что и теперь народ пересиживает свои сроки. А кто протестует, пишет жалобы, вызывают к оперу и сообщают, что добавлено пять-десять лет -- автоматически из Москвы. Юсупов уточнил:
-- Инженера Петра Сергеича помнишь? Писал в Москву, что его должны по отбытому сроку освободить на основании закона и конституции. Вчера вызвали и сообщили, что ему еще десятка. Он весь день просидел в бараке и рыдал как ребенок. Сегодня ночью повесился на чердаке. Ты сиди и помалкивай. Аллах знает, что делает.
Саид достал вместо махорки табак. Я с ним закурил: какой ароматный и крепкий!
Я вернулся в барак. Ночью мне снились белые куропатки над синей тундрой с серыми проплешинами растаявшего снега. В ней -- развевающийся конский хвост на высоком шесте и расстрелянный теперь монгольский музыкант, который умел превосходно играть и на балалайке. Он с обидой смотрел на меня, потому что я когда-то насмешливо сказал ему:
-- У вас там ничего нет, кроме голой степи и конского хвоста на палке, да еще ржанье дикой трубы.
Прости, Господи.
+ + +
Затольский пил минералку, смотрел на шварцвальдские горы, их не видя. Говорил своим глухим ровным голосом:
-- Утром выяснилось, что наша бригада идет во вторую смену, целых полдня свободны. Я пошел посмотреть, что творится в конторе управления лагеря.
Управление, большое одноэтажное здание, специально, что ли, построенное зэками из гнилых бревен, стояло под горой при спуске к Воркутке. Начальника лагеря Воронова -- "хромого барина" уже не было, я увидел нового, который именовался -- начальник Воркутпечлага капитан Попов. Он, громадный в ширину и высоту, с обвислым брюхом, лет сорока, ввалился с улицы в коридор в военной форме при чекистских регалиях. То ли еврей, то ли кавказец, но точно нерусский. Зыркнул на толпящихся по разным вопросам зэков так, словно этих врагов народа надо немедленно на распыл. К такому страшно приблизиться не то, что зэкам, а, наверное, и рядовым чекистам! Они повскакали навытяжку в комнатах с открытыми дверями, замерли "смирно" в коридоре. Вытянулись по стойке и зэки, вольнонаемные, чуявшие себя зэками под взором Попова.
На стене висит его приказ: "Нижепоименнованные заключенные за бандитизм и продолжение контрреволюционной деятельности в лагере приговорены к расстрелу: Серебряков, Каменецкий первый, Каменецкий второй..." Список шестидесяти человек, где в первых строках фамилии троцкистов вперемешку с действительными бандитами и ворами. В конце: "Приговор приведен в исполнение. Начальник лагеря капитан Попов". Расстреливал зимой московский Кашкетин, а оформили за подписью недавно прибывшего Попова. Концы путали.
Знакомый зэк, стоявший рядом, тихо мне говорит:
-- Цифра 60 должна быть четырехзначной.
Я отвечаю:
-- А ты скажи Попову, он исправит.
Зэк от ужаса съежился, закрыл уши руками.
Узнал я от зэков о трагедии профессора Рохкина. Он еще до моего угона к смертникам освободился, собирался ехать в Москву за получением паспорта. Я советовал ему отправляться немедленно. А он, оказывается, внял советам других. Мол, прямо на волю в центр ехать из лагеря опасно, снова прихватят как бывшего лагерника. Рохкин решил пока остаться в глухих местах, поработать вольным, и с такими документами добираться в Москву. Отъехал километров триста в Усть-Усу, устроился работать плановиком. Паспорт ему выдали, стал вольным человеком коми-зырянского края. А когда начался воркутинский "сенокос", о Рохкине вспомнили, раз он неподалеку. Снова арестовали, привезли на Старый Кирпичный завод и расстреляли "за компанию". И ведь сам Рохкин рассказывал, что один советский перебежчик через границу из СССР в Иран там оставаться передумал. Оттуда написал письмо председателю ВЦИК Калинину с просьбой вернуться и чтобы его не наказывали. Получил одобрительный ответ с гарантиями безопасности с подписью самого Калинина. Когда вернулся, его засадили в тюрьму. Эх, Григорий Евсеич, что ж ты меня не послушал!
Кому в СССР можно было верить? А вот ежели потерял веру в самого себя, другое дело. Император Николай Первый сказал вдове, просившей помиловать приговоренного сына: "– Закон выше меня". Но бывший второй секретарь обкома компартии на нарах мне разъяснил:
-- Законы пишутся для дураков, а для тех, кто стоит у нашей власти, нет никаких законов, потому что они и создают законы для направления масс в нужное русло. В Бога же они не веруют.
Во вторую смену я работал на откатке. Подкатывал порожние вагонетки к рештаку, откуда сыпался уголь. Заполненные с верхом гнал по рельсам на коренные плиты, где транспортники цепляли их за трос и выдавали на гора. Полуторатонно груженую вагонетку надо спиной столкнуть с мертвой точки и, медленно набирая скорость, катить метров двести. Ежели "забурился" -- сошел с рельс, дело плохо. Надо вагой или ломом вывешивать этот вагон угля над осями колес, возвращая на рельсы, где между шпал вода со льдом.
Ты протух от газа, задыхаешься от него, мокрый под капелью с кровли, на болоте под ногами ежедневные десять-одиннадцать часов смены. Потому и вешались, зэки говорили "отмучился", начальство -- "подох".
Один ГУЛАГовский чин протестовал, что в шахты присылают зэков, неспособных справляться с шахтерской работой: конторщиков, парикмахеров, торговцев, артистов. Настаивал, чтобы арестовывали в Донбассе шахтеров для выполнения планов. Видел я этих донбассцев. Первые три-четыре месяца они работали не нам чета, а потом, как и обычные зэки, желтели от голодухи, зеленели от газа, попадали в санчасть и уходили на "вечное освобождение".
В этот день я откатил сорок восемь груженых вагонеток и столько же порожних. Научился вешать лампу на край впереди вагона, а не около себя, освоил вывеску вагой, когда "забуривался". Я приобрел сноровку, чтобы не заваливало с рештака, когда не успевал подкатить вагонетку, иначе, надрываясь, подбирал лопатой просыпанный на рельсы уголь. Для этого в ту смену я оборвал руки и ноги. Но со временем я втянулся в откатку, перестали ныть мышцы, ломить кости. Я был молод и парень, бывший под расстрелом. А многие сдавались смерти.
Однажды мне осталось откатить еще десяток вагонеток. Остановив криком рештак над груженым вагоном, я погнал его по темному штреку. Как опытный откатчик, теперь я не вешал на вагонетку лампу, она слепила глаза. Научился катать наощупь в полной темноте как слепая шахтерская лошадь, изучил свою дорогу до особенностей рельсов и шпал.
На середине застопорился: вагонетка уперлась и съезжала назад. Я впотьмах обошел вагон и пошарил рукой -- ощутил вроде мягкого мешка, провел по нему вниз -- ноги на весу! Кто-то удавился на распорке кровли между двумя стойками! Приподнял тело, кричу:
-- Очнись, что ты делаешь!
Он мертв. Нет ножа, чтобы перерезать веревку, снять с петли.
Побежал к лаве, кричу наверх. Моторист решил, что я командую включить рештак. Врубил его, уголь посыпался, заваливая штрек.
-- Остановите! -- кричу изо всех сил.
Остановили, съезжает вниз на заднице Спыхальский с лампой. Увидел завал угля.
-- Холера ясна!
-- Там человек удавился, надо снять с петли!
-- Цэ не наше дило! Подбирай уголь!
-- Да, может, он живой.
Спыхальский пошел к штреку, бурчит:
-- Не бендит он живой, когда умирать захотел.
У вагонетки он осветил лицо удавленника, сказал невозмутимо:
-- Цэ Пашка с четвертой лавы, забойщик. Не трожь его. Опер запретил снимать с петли. Они сами его снимут. Пойду, позвоню на гора, а ты убирай уголь.
Он пощупал пульс у Пашки.
-- Отменчился, -- сказал по-польски "отмучился".
Я прикинул, что Пашка удавился вот-вот, с полчаса назад я катил здесь предпоследний вагон. Ежели б снять его, еще теплого, с петли, вытащить на воздух, сделать искусственное дыхание, глядишь, и пришел бы в себя! Но запрещали снимать, чтобы определить: сам повесился или повесили.
В лаве работяги помогли мне подобрать уголь, закинуть в вагонетки и вывезти на гора.
Может быть, Пашку повесили? Блатари так расправлялись с неугодными. До меня Жорка Москва пока не добрался. Но, например, кричал в бараке, видя:
-- Во! Интеллигент наш из Лондона сегодня за смену выкатил пятьдесят шесть вагонов! Значит, может работать, сволочь! Притворяется!
Потом ссученного Жорку воры ночью зарезали на нарах Кировской пересылки. Воркутинский топор его не догнал, а от ножа "законников" не ушел.
По вечерам я заходил к старым знакомым зэкам, уцелевшим от расстрелов. Рассказали, как уводили на Старый Кирпичный завод управлявшего московским трамваем Рабиновича с его краснознаменной бригадой. Однако уничтожение ударников зэковского труда не сулило администрации ничего хорошего по выполнению производственных заданий. Тем более, что геологи и разведывательные партии по изысканию угля на Воркуте обнаруживали все новые и новые месторождения, которых хватало на сотню лет.
Не все троцкисты ушли на Обдорск под пулеметы, а некоторые, как и я, вернулись, кто с Усы, кто со Старого Кирпичного завода, -- десятка полтора. Это юрист Стецовкий, постоянно работавший в конторе, услужливый, уступчивый человек. Из Гомеля Абрам Розенберг, бывший со мной в палатке смертников, не тот Розенберг, какого убили за похожесть на прокурора. Теперь Абрам вкалывал забойщиком как вол, да и был мощью похож на циркового борца. После смены он лежал в бараке, плотно укрывшись одеялом, испуганно выглядывал, словно выволокут и снова уведут куда-то. Говорил шепотом, повторяя:
-- Надо пережить, надо пережить.
Уцелел Михаил Семенович Фишман, работавший в санчасти фармацевтом, -- нужный для лагеря специалист.
Они не были троцкистами-ортодоксами и попали лишь за разговоры на троцкистские темы. Предателем из них был москвич Ройтман, он "биографом" намеченных к ликвидации участвовал с чекистами в подготовке Кашкетинских расстрелов. За это теперь на берегу Воркутки ему дали отдельную землянку, освободили с хорошим пайком от работы. Вот тут есть описание внешности знаменитого дореволюционного провокатора Азефа, оно совпадает с рожей Ройтмана. Затольский взял листок и прочел:
"Все его лицо выражало животную, ненасытную страсть. С низким лбом, горбатым хищным носом и большими выпуклыми глазами, беспокойно бегавшими из стороны в сторону, оно было похоже на Шейлока, требовавшего из-под сердца человека фунт живого мяса. Сочные толстые, характерно фигурные губы, были всегда плотно сжаты и выражали собой ненасытную страсть к обжорству, женщинам и деньгам, за которые он готов был продать даже своих детей и родителей".
-- Я увидел Ройтмана прогуливавшимся по берегу. Сказал ему, что вернулся из палатки на Усе. Он прервал меня:
-- Давайте не будем об этом, не стоит вспоминать. Лучше я вам спою Вертинского.
Он стал напевать:
Ты не плачь, не плачь, моя красавица,
Ты не плачь, женулечка-жена.
В нашей жизни многое не нравится,
Но зато в ней столько раз весна!
В шахте я проработал полгода и сильно позеленел. Искусственной вентиляции не было, Некрасов якобы рассчитал, что естественная вентиляция идет из глубоких вертикальных шурфов. Однако она не удаляла газ метан и окись углерода, чем дышали шахтеры.
В итоге о троцкистах так скажу. Они получили своё. Были элитой большевиков, еврейской элитой почти на сто процентов первого советского правительства. Безродный кавказский выскочка Сталин, чурка, как ныне говорят в РФ, их как чурка и уничтожил, потом -- самого Троцкого. За это ему поют хвалу нынешние потомки русских из коммунистов, верующих Московской патриархии, совковых националистов, красных монархистов. Людоед Джугашвили, "батька усатый", как звали мы его в лагерях, был оригинальнее Троцкого лишь тем, что Бронштейн изводил бы в ГУЛАГе только русских. А Джугашвили уничтожал, втаптывал лагерной пылью всех, вплоть до жен своих высоких соратников. Благороднее из таких социалистических вождей лишь Гитлер, тут Михайлов был прав.
На земле все лежит во времени. Время существует в нас, Кант говорит, что оно субъективно. Прошлое, настоящее, будущее наше так же во времени. Вернее, пребывает в нем. Поэтому надо вспоминать прошлое. Ежели не вспомним, оно уйдет от нас навсегда. Я ничего не придумал. Я как бы проявлял, отпечатывал фотоснимки с негативов моих мозговых клеток.
Ну а потом, дорогой Петя, меня перевели с Воркуты в лагерь на реке Ухта на Промысел номер два по добыче радия, на его завод концентратов, где я заведовал лабораторией. У меня мало сил, чтобы подробно рассказывать об этом, сам прочтешь в моей брошюре. Мне только осталось передать тебе документы, чтобы разминировать возможную заполярную бомбу тектонического оружия.
Конеграй встал с кресла на балконе санатория, ставшего для Затольского будто бы последним застенком, в котором он исповедовался казаку и главному «следаку» с неба на допросе самого себя. Бад Херренальбский ясноглазый день тепло обнимал, но столетний старик кутался в плед. От того, что ледяно разбудил в своем сердце, ему уж не избавиться. Петр присел на корточки перед ним по-тюремному, заглядывая в теперь больше опущенные глаза Затольского, спросил:
-- Шо ж за бомба? Я ж с чернобыльских ликвидаторов, все такое ядерное своей шкурой прошел, а потом много о том прочитал.
-- Ну давай по порядку, Петро. В заполярной российской земле большие залежи радия. Что они значат?
-- Шо там обязательно и уран.
-- Да. Радий является прямым продуктом изотопного распада урана. Значит, в Заполярье; например в Ухте, что я изучил в тридцатых годах там и вокруг, залегают жилы уранинита – урановой смолки, богатейшие ураном. А как работает ядерная бомба?
-- Та просто: обкладывают уран взрывчаткой и взрывают. Идет ядерная реакции со всеми остальными ужасами окружающего уничтожения.
-- Не очень-то просто, Петя. Для запуска ядерной реакции надо рассчитать мощности полусфер урана, их критическую массу, расстояние меж ними.
Конеграй недоверчиво заметил:
-- Но это ж, Николаич, катит в лабораторных, заводских, полевых и других соответствующих технических условиях. А чего ж можно добиться в болотах да мерзлоте?
-- Твоя правда, но сегодня устаревшая. Я химиком много работал здесь на западе с физиками как раз в областях, исследующих возможности запуска ядерной реакции прямо из радиоактивных руд. Уже выработана такая технология в США, а значит и в РФ. Россия хронически отстает от Запада по товарам народного потребления, а по вооружениям, оборонно-наступательным изысканиям не уступает, хотя бы теоретически. Для победы в Третьей мировой ядерной войне реально зарядить радиоактивную заполярную руду в виде бомбы.
-- Ну, Николаич, энто сколько ж взрывчатки туда надо вбухать?
-- В том-то и дело, Петя, что по технологиям, которые и я с физиками разрабатывал, не нужно возить взрывчатку на севера эшелонами. Для запуска ядерных механизмов это уже позавчерашний день, есть более утонченные, нанотехнологические средства. Да тот же МГД-генератор, ежели его масштабнее модифицировать. При такой оснастке рванет все Заполярье. Сметет Северный Ледовитый морской путь, покорежит полюс.
-- А шо ж от самой России останется? Если такая закладка долбанет, то российской земле первой конец. Реки-то с севера повернутся и усе такое ужасное остальное.
-- Нет, можно целенаправить от основной части России через полюс ядерный удар, да так что поползет именно американский континент.
Конеграй поднялся, потоптался около перил балкона, снова сел в кресло, озадаченно проговорил:
-- Не верится, Николаич. В зверство, отчаянность такой задумки верю, а вот шо научно и технически в РФ таковскую бомбу обеспечат, сильно я сомневаюсь.
Затольский сверкнул на него льдинками глаз.
-- Уж поверь мне как ученому, осведомленному по роду своей работы и о секретных разработках в России. Я убежден, что так и будет! Я провел научное расследование, расспрашивая отца Антипу по картинам Третьей мировой войны. Они создадут и взорвут эту заполярную бомбу. Сам видишь – на Украине они никого не жалеют. После начала российско-украинской войны из Эрэфии напрямую грозят американцам, пока интернетно потрясая тектоническим оружием. Например, утверждают, что для катастрофы в США достаточно попадания одной ядерной российской ракеты в вулкан Йеллоустона. Ракета, которой надо еще точно попасть, это бабушка надвое сказала, а вот запустить вулкан реально как раз взрывом заполярной тектонической бомбы. Взгляни, Петя, в эту распечатку из прессы РФ.
Конеграй прочел:
«Разбуженный вулкан Йеллоустона -- тектоническое оружие русских?
Йеллоустон располагается самый большой супервулкан на всем североамериканском континенте. И хотя в последний раз он извергался довольно-таки давно -- 600 тысяч лет назад, Соединенные Штаты, по сути, продолжают сидеть на огромной пороховой бочке.
Чем отличается супервулкан от обычного. Типичный вулкан, по представлениям рядового обывателя, – это конусообразный холм с кратером, из которого извергаются лава, пепел и газы. Конус вулкана наращивается во время извержений, когда кипящая в недрах нашей планеты магма вырывается наверх, превращаясь в вулканическую лаву, и изливается через верхнюю часть разлома. Застывая, она как раз и образует вулканический конус. Что же касается супервулканов, то они имеют такую особенность, из-за которой люди об их существовании долгое время просто не подозревали. Они не похожи на привычные нам «огнедышащие конусы», это обширные территории истонченной земной коры, под которой пульсирует раскаленная магма. На всей территории супервулкана могут располагаться несколько обычных, которые могут время от времени извергаться. Но сами эти выбросы, пожалуй, можно сравнить разве что с выпуском пара из перегретого котла. Другое дело, если сам этот «котел» просто-напросто взорвется, ведь супервулканы ведут себя именно так.
За несколько дней до взрыва над супервулканом поднимется земная кора – ощутимо, на несколько метров. Почва при этом нагреется до 60-70 градусов, а в атмосфере резко вырастет концентрация сероводорода и гелия. Первое, что увидят американцы, – это облако вулканического пепла, которое поднимется в атмосферу на высоту 40-50 километров. Куски породы, выброшенные взрывом на огромную высоту, падая, накроют собой гигантскую территорию. В первые часы катаклизма разрушению подвергнется территория в радиусе 1000 километров от эпицентра. Больше всего пострадают жители американского Сиэтла и канадских Калгари и Ванкувера. На территории в 10 тысяч квадратных километров будет бушевать так называемая пирокластическая волна – смертоносные потоки раскаленной грязи. Они возникнут тогда, когда давление бьющей в небо лавы ослабнет и часть столба обрушится на окрестности огромной лавиной, сжигающей все на своем пути. Выжить при таких масштабах пирокластических потоков будет просто-напросто нереально. При температуре свыше 400 градусов человеческие тела просто сварятся. По приблизительным оценкам, в горящей жиже погибнет около 200 тысяч человек.
Затем последуют землетрясения и цунами, которые спровоцирует взрыв. Счет жертв в этом случае пойдет уже на десятки миллионов, и это при условии, что Северная Америка вообще не уйдет под воду. Вскоре после этого облако пепла начнет расширяться, поглощая всю территорию Соединенных Штатов. В течение суток зона бедствия расширится до Миссисипи. Казалось бы, пепел – это самое безобидное из того, что происходит при извержении. Но на самом деле все происходит с точностью до наоборот. Частицы пепла мелки настолько, что от них не спасут ни марлевые повязки, ни респираторы. Попадая в легкие, пепел смешивается со слизью и, затвердев, превращается в цемент. Когда слой вулканического пепла достигнет 15 сантиметров, нагрузка на крыши зданий станет слишком большой. Дома начнут рушиться, и это станет основной причиной гибели людей в районах вокруг Йеллоустона, обойденных пирокластической волной. Другие смерти последуют от отравлений – осадки будут крайне ядовиты. А спустя месяц тучи пепла и золы закроют небо и Солнце по всей Земле.
Еще через две недели температура в разных частях света упадет до значений от -15 до -50. Средняя температура воздуха на поверхности Земли составит порядка 25 градусов. Зима затянется как минимум на полтора года. Этого времени будет достаточно, чтобы навсегда изменился природный баланс на планете. Долгие морозы и отсутствие света погубят растительность. Очень скоро всем живущим на планете станет трудно дышать, представители фауны будут мучительно погибать от голода, холода и эпидемий, а людям придется временно переместиться под землю, как в недавнем канадском фильме «Колония».
В основном этот печальный прогноз касается жителей западного полушария. У обитателей других частей света, в том числе россиян, шанс выжить будет гораздо выше. Больше всего людей, по расчетам ученых, выживет в Сибири и восточноевропейской части России, расположенных на сейсмоустойчивых платформах, удаленных от эпицентра взрыва и защищенных от цунами. Что же касается непосредственно США, последствия на их территории будут наиболее катастрофическими.
Таким образом, супервулкан на территории американского национального парка, по сути, является для Соединенных Штатов оружием пострашнее российских ракет. «Ускорить» американский апокалипсис, кстати, способна одна-единственная боеголовка, если она попадет прямиком в эпицентр. Согласно расчетам ученых, взрыв Йеллоустонской кальдеры сравнится со взрывом десяти тысяч атомных бомб.
Специалисты отмечают, что тревожные сигналы из Йеллоустона начали поступать в начале 2000-х годов, но наибольшую и тем самым пугающую активность кальдера стала проявлять именно в конце марта текущего года. Сторонники теории заговора усмотрели связь между этим событием и крымским кризисом. По их мнению, Россия продемонстрировала свои разработки в области тектонического оружия и одновременно намекнула США на некие «ответные меры» против введенных санкций. Мол, именно поэтому Америка ведет себя так безвольно – Обама связан по рукам и ногам угрозой воздействия на Йеллоустонскую кальдеру.
Можно пригрозить потенциальному противнику атомной бомбой, а можно по-тихому испортить погоду на территории враждебного государства. Некоторые обозреватели пусть осторожно, но все-таки стали высказывать предположения, что Россия и США периодически обмениваются «метеорологическими ударами». Ураган «Катрина», разоривший Новый Орлеан, аномальная засуха в России в 2010-м и снегопады в ноябре 2012-го, активизация Йеллоустонской кальдеры и апрельское похолодание в европейской части России – все это может быть звеньями одной и той же цепи. Вполне возможно, что Третья мировая война уже началась, просто ведется она настолько непривычными средствами, что мы ее попросту не замечаем.
Измотать, разорить противника, вывести его из равновесия и деморализовать, чтобы потом можно было диктовать ему свои условия, – такая тактика вполне укладывается в концепцию современных геополитических баталий. И для таких целей как раз-таки идеально подходит геофизическое оружие, способное в одночасье ввергнуть даже самую развитую страну в хаос».
Затольский сказал:
-- Чтобы опередить российских вояк, надо теперь, преждевременно угробить сетку радиоактивных северных залежей.
-- А энто как?
-- Это, Петя, гораздо проще, нежели заряжать урановые недра для общего взрыва Заполярья. Я рассчитал узловые точки радиевых, урановых залежей для загрузки по ним и тамошним водным ресурсам не так уж много взрывчатки. По моей схеме она разрушит основные урановые жилы, затопит подходы для будущего минирования.
-- Легко сказать. А как сделать?
-- Да и это не проблема, Петя. Ты ж казак! Глаза боятся – руки делают. Надо заехать туда под видом геологоразведочной партии от какой-нибудь нефтяной, газовой компании. Бурить, рыться, все как положено изыскателям. Потом заложить заряды и рвануть по всем точкам. Только уйти потом от чекистов за границу – серьезная проблема. Это ведь форменная диверсия.
-- Как уйти, Николаич, для моего опыта именно шо не проблема. А вот спецов на такое и деньги найти – то хлебать, не расхлебать. – Он помолчал, сжал зубы, давя желваками впадины щек: – А деваться мне некуда. Нас, ликвидаторов, было шестьсот тыщ, и сто тыщ вже ушли на тот свет, остатние – инвалиды. Кому ж побороться, коли не такому, как я? Кому ж как не мне поквитаться с красными за их Чернобыль? Сполню, Николаич, коли жив буду.
Казак сказал как в расстрелянном, залитом кровью «форде» мертвому Сашко Студенту.
Они попрощались до утра.
|
|
| |
|
