В.Черкасов-Георгиевский «ВЕЧНЫЕ ВЫБОРЫ». Рассказ
Послано: Admin 27 Июн, 2012 г. - 10:54
Литстраница
|
Выяснилось, что Ева работала имиджмейкером, проще и грубее сказать –– портняжкой по перекройке человеческого облика, стиля политика для удобства проникновения в элиту власти. Являлась ведущим специалистом команды популярного политтехнолога Павлуса, который вместе с Грибовским, именуемым в клубах знати для краткости Грибом, помог стать президентом нынешнему главе России. До этого женщина жила в США, получая второе университетское образование психолога после законченного в Москве факультета журналистики. Ас по составлению и анализу досье на людей всевозможного уровня, Ева была шокирована не менее Семянина, когда получила утечку информации с Лубянки об истинной судьбе своего деда, который вместе с Семяниным-старшим почтенно отсвечивал в учебниках по новейшей истории.
Это то, что их объединяло с Семяниным. Резко противопоставляло же, что Ева обреталась в стане заядлых демократов, либералов, реформаторов, а записной патриот Иван Романович то и дело проводил мероприятия НПБ вместе с красным папой Зу. Ей расстрел генерала Майберга коммунистами был настолько пиаровски кстати, насколько драмой выпала для Семянина гибель его деда, ненавидевшего Сталина, которого славило почти все окружение Ивана Романовича. По мере того, как в разговоре на расстоянии теплородный, так сказать, спирт Евы выдыхался, Семянин озадачивался на эту тему. Удивительно ловящая его мысли, настроение на лету Ева заговорила о том напрямую:
–– Что же делать, Иван, раз ваш дед выбрал борьбу с тиранией, кровавой диктатурой. Вам надо гордиться! Вы, получается, по происхождению и всю жизнь –– настоящий русский патриот, начиная с того, что даже в СССР органически не пожелали встать в ряды компартии, убившей вашего деда. А теперь судьба дает вам шанс сделать окончательный выбор: возрождать Россию с коммунистами или нет?
Как ни завораживала Семянина прелесть Евиных губ, гибкой шеи из-под резинки свитера, он сумел нахмуриться и тряхнуть головой.
–– А с кем возрождать? С чекистами? Со сбежавшим за границу Грибом да вашим Павлусом, измазанным диссидентски-гайдаровским поносом? Простите… –– извинился он за непарламентское выражение.
Ева повела плечиком и товарищески улыбнулась.
–– Я давно собиралась и теперь именно из-за этого от Павлуса ухожу! Нет-нет, демократы совсем не те люди, Иванушка, –– мило вырвалось у нее. –– Но и коммунисты, чекисты, пытавшие и убившие моего деда за правду, –– мерзавцы, оправдания которым не нахожу и пощады не дам.
Высочайше изогнутые коромысла ее бровей грозно сошлись, Семянин залюбовался ледово блеснувшими очами. Однако он сдерживал себя и невозмутимо уточнил:
–– Какие же те?
–– Такие, как вы да я, да мы с тобой, –– интимно прозвучали последние слова. –– Не коммунисты и не демократы.
Он поощрительно улыбался, уже угадывая, куда Ева клонит.
–– Прошу поточнее в политическом спектре.
–– Ну, конечно, Иван Романович, это патриоты, государственники.
–– Слава Богу! –– воскликнул тот. –– Мы заодно.
Она вдруг раздражилась:
–– Давайте без восклицаний. Я обязательно имею в виду позицию, ни в чем, слышите, никак, –– не связанную с коммунистами, их Зудановым и прочими. Это может быть в своей идеологии строго отграниченное сообщество людей, партия, союз, движение –– неважно, как обозначить по форме.
Семянин понимал, что Ева Майберг как бравый имиджмейкер с бриллиантовой твердостью ставит точки над i, вышибая его из столь выстраданной упряжки с зудановцами, благодаря партии которых он и попал в Думу, потом –– на пост председателя влиятельнейшего комитета.
Он медленно выпил рюмку, опустил глаза и стал есть, чтобы подумать.
«–– Фу, черт, как поддался бабе из-под Павлуса, –– гвоздилось у Ивана Романовича в голове. –– Не успели толком посидеть, как едва ли не сговаривает на какое-то новое политическое направление. В Америке, что ли, научилась шустрости? Побереги, пчела, это для постельки… –– Он не поднимал глаз на примолкшую тоже Еву, чтобы не дуреть от ее теплорода. –– Но, похоже, и вправду придется выбирать. Своего деда краснопузым я тоже не прощу».
Иван Романович отер губы салфеткой, встретился с Евой глазами, и она словно подхватила его мысли:
–– Представьте себе, чего стоило моему деду, императорскому полковнику Майбергу, решиться на то, чтобы перейти к большевикам ради спасения России от иностранной интервенции, от расчленения. Как горько было ему осознать свою ошибку в тридцатых годах, когда чекисты уничтожили заодно с подозрительными краснюками почти всех царских военных, с кем дед в советских штабах Гражданской войны обеспечил победу над своими кровными товарищами в Белой армии. Ах, Иван, так тяжело осознавать все эти дни, как дедушка дважды делал его жизненный, офицерский выбор, чтобы встать под пулю палача.
Семянин молчал, потому что не нашел бы слов о еще более дикой судьбе Егора Трофимовича, создававшего, пестовавшего государство, которое выродилось в бойню лучших сынов и его самого. Он всеми нитями души ощущал глубочайшее родство с красавицей, словно с младшей сестренкой, доверчиво сидящей перед ним за столом, готовой вот-вот разреветься. Иван Романович схватил ее руку, поцеловал в теплую ладонь и попросил:
–– Евочка, а пойдемте на воздух, пройдемся и успокоимся.
Когда вышли на улицу, уже опускалась ночь, которая давила ветреным небом, кажущимся низким из-за нависших туч, заслонивших звезды и полумесяц. Поддерживая Еву под локоть, Иван Романович наугад повел ее пустеющим переулком. Оказались на Лубянской площади со стороны Кремля.
Думец и пиарщица отлично знали, что здесь под мостовой на глубине лежат пенаты внутренней тюрьмы ЧК-ГПУ-НКВД-КГБ, лишь в бытность ФСБ разгруженные от узников камер в Лефортовский и другие специзоляторы. Раньше, выступая тут и поблизости у Большого театра, на Старой площади –– бойких местах митингов, –– они привыкли больше думать о тех, кто внимал их трибунам или заворачивал делами в недалеких Кремле, ФСБ, администрации президента. Сейчас, как остро ощутил Семянин, прижимая к себе руку Евы, они будто лучевым зрением пытались пробиться в темницы под асфальтом, вслушивались, словно неким мембранным напряжением могли уловить жуткие следы казематной жизни. И коли мысль, душевный накал материальны, то сгустками тонких измерений живут в пространствах отпечатки ужасов лубянских смертников, когда-то томившихся в катакомбах узилищ на площади, где сволокли за глотку памятник «железному Феликсу».
Редко заходивший в церковь Иван Романович, пригибая голову, прикрывая от площадного, эшафотного сквозняка Еву, почти молитвенно настраивал сердце камертоном восприятия. Будто бы и впрямь он мог услыхать порывистое дыхание, разрывающее легкие деда, когда вели Егора Трофимовича на расстрел. Иван вслушивался, несмотря на колготню несущихся мимо машин, визг тормозов и сигналы.
Около станции метро «Лубянка» они обогнули площадь и направились к памятнику мученикам ГУЛага –– Соловецкому Камню, привезенному из самого дальнего на Северной Руси беломорского монастыря, переименованного победившими ленинцами в СЛОН –– Соловецкий Лагерь Особого Назначения. Ева встала на колени перед мемориалом прямо в грязь и прижалась лбом к его постаменту. Рядом на колени опустился Семянин, марая свой светлый плащ от «Валентино». Он осенил себя крестным знамением и закрыл глаза. Под завесой век Иван Романович, наконец, поймал сердечную умиленную ноту и на ней словно провалился в преисподнюю под его ногами…
Потом они вернулись к своим машинам на Кузнецком мосту. Ева села за руль в ее «ауди» и опустила стекло окна.
Иван Романович топтался рядом, говоря бестолковые прощальные слова. Она поманила его, Семянин нагнулся. Тогда Ева за шею прижала мужское лицо к себе и впилась горячими влажными губами в его приоткрывшийся рот. Семянин задохнулся от страстного поцелуя, бешеным теплородом ударившим ему в голову до треска барабанных перепонок. Перевел дыхание, стараясь ответить, но Ева его мягко оттолкнула и «ауди» унеслась.
+ + +
Ева Майберг ехала к себе домой.
Странным стало ее лицо, как только исчез из виду Семянин. В глазах слинял живой блеск, мерцали лишь отсветами уличных фонарей и реклам. Ева словно бы не смотрела на дорогу, хотя гнала на предельной скорости, безошибочно увиливая при обгоне машин. Но лицо блондинки, как бывает при глубоком уходе в раздумья, не расслабилось, наоборот –– будто закаменело в своей выточенной красоте. Оно сияло царственной маской, словно то и был слепок, мраморное изваяние черт высшего существа. И любой из знакомых Евы, увидев ее сейчас, не смог бы забыть этого выражения и без теплорода, который «раздавался» лишь избранным.
В прихожей своей квартиры Ева скинула измазанный у Соловецкого Камня плащ и, приоткрыв шкаф-купе, брезгливо бросила его в ворох ненужных вещей. Прошла в ванную и, неприязненно поводя плечами, освободилась от другой одежды, будто змея от обрыдлой кожи. Потом она долго стояла под струями душа, словно отмываясь от плесени минувшего дня.
Ночью Еве предстояло свидание. И после душа она, пружиня бедрами в золотистом пушке, переходящем в кольца волос внизу живота, прошла в комнату с тренажерами.
Ева не зажгла здесь электричества, хотя свет уличных фонарей не достигал окон ее высокого этажа и полумесяц не выкатился на мглистом небе. В освещении она, очевидно, не нуждалась и не оттого, что обнаженное тело могли рассмотреть из противоположных домов. Просто Еве, будто и впрямь первозданно рожденной сейчас из пены шампуня омовением, наверное, хотелось находиться в первобытной темноте. Тем более что как у пресмыкающегося, скинувшего старый панцирь, у нее обострилось и так отличное зрение, которым она могла рассмотреть нужное в кромешных сумерках.
Будто на Дионисийских Играх нагая красавица взялась за гимнастику прекрасной плоти, упражняясь на тренажерах, шведской стенке, турнике с привычным напряжением. Делала это долго, пока не выступила испарина под куполами бюста и между дисками ягодиц.
Потом –– снова душ и заботы в спальне у туалетного столика перед трельяжем. Но здесь в странном отличии от многообразия Евиных движений в тренажерке, она умащала себя не изощренно. В основном это были парфюмерные изыски снова мускуса. Что же мы знаем о сем продукте выделения мускусных желез некоторых животных или растений?
С древнейших времен среди благовоний по остроте мускус уступал лишь амбре, опережая цибетовый сок. В притираниях индийских наложниц по «накалу» мускус шел вслед за камфарой, кардамоном, сандалом, нардом, однако «перебивая» жасмин. Сам пророк Магомет рекомендовал из него духи, и мускус признается главным афродизиатическим средством в странах Востока. С популярностью мускусного запаха француженки XVII –– XVIII веков пытались соперничать более сложными, утонченными ароматами ландыша и резеды. Однако мускус: экстракт естественных половых запахов, –– снова победил, потому что он «неотразим», как и все духи с возбуждающими субстанциями, сходными не только с выделениями, а и с пленительными благоуханиями человеческого тела. Мускус, как и так же особо пахнущие цветы алканны, заглушает «звучание» любого другого запаха.
Евин гость пришел к полуночи. Это был с глубокими залысинами, подтянутый, сухощавый человек сорока с лишним лет, пристальные глаза которого постоянно ощупывали даже знакомого ему человека. Настороженность и внимательность, как и у Семянина, являлись профессиональными качествами Михаила Исаевича Биронова –– одного из заместителей главы администрации президента. Столь поздно он сюда до утра пожаловал от своей супруги под видом командировки, все еще плохо веря за минувшие пару месяцев, что удостоился возможности завести такую любовницу, как Ева Майберг.
Она встретила в одеянии –– некой смеси пеньюара и прозрачной ночной рубашки, напоминающей нефтяно отливающую тунику, под которой антрацитово проступало черное кружевное боди. Как и Семянину, терявшему голову от мускусно-теплородных ударов Евы, Михаилу Исаевичу для этого было достаточно приникнуть губами к ее руке выше локтя и краешком воображения представить то, что вздымалось под боди, расстегивающимся между ног.
Они прошли в столовую и сели за ростбиф, холодную дичь с полусладкими винами. Ева рассказывала о ее сегодняшней акции в давно запланированной именно Бироновым операции по Семянину, где все было не случайным, кроме неподдельных, действительно когда-то засекреченных дел его деда и генерала Майберга.
–– Иван Романович, Мишенька, во многом похож на тебя, –– светила лучшей из своих улыбок Ева, –– в любом состоянии бдителен. Однако будем надеяться, все же этой черты характера ему никогда не хватит, чтобы представить: его земляк Выходцев умышленно подставил дружка-патриота такому кремлевскому ястребу, как ты.
–– А что, –– смачно жуя и все же умудряясь игольно втыкать зрачки в собеседницу, уточнил Биронов, –– он уже готов на создание отдельной от НПБ и коммунистов, так сказать, персональной партии?
–– Пока нет. Но расстрельная судьба дедушек столь сблизила нас с Семяниным, бросив на коленки перед Соловецким Камнем, что до отдельной семянинской партии, думаю, недолго.
Михаил Исаевич приземлил жирными крючковатыми пальцами куриное крылышко с мазком аджики на тарелку и с искренним недоумением взглянул на Еву.
–– Дорогая, зачем же так цинично? Ведь судьба ваших дедов поистине трагическая, достойна самого глубокого уважения у всех нас, не говоря уж о тебе –– его единственной внучке…
Он осекся, потому что наткнулся на взгляд Евы, которого не видывал и у самых отпетых политиков или выжиг из ФСБ. Она смотрела на Биронова с такой же опустошенностью глаз, которая мертвила их сразу после свидания с Семяниным. Кремлевец, переживший всевозможное из выпадов людского темперамента, психологии, манер, ужимок, гримас, оцепенел, поражаясь, что столь любимые Евины глаза могут отсвечивать эдаким. А она раздвинула маки губ и отчеканила:
–– Мой дед –– не твое дело! Ты что себе позволяешь, Миша? Я бросила под твои ноги для политиканского кремлевского фокуса родословную и честь своих предков, а ты, негодяй, смеешь делать мне выговоры с претензией на высокую моральность? Ты кто таков? Лысый, изнуренный мужик, почти импотент от постоянного напряга делами и прогибания под мнимых хозяев жизни земной.
Биронин умел собрать волю поэнергичнее Семянина, и тут же насмешливо вонзил в ответ:
–– Так ты мне стала любовницей, чтобы, возможно, потом предоставить эти услуги самим хозяевам? Но там места заняты даже на уровне содержанок. И раз я крайний, то не следует ли прижимать тебе язычок?
Она приподнялась, склоняясь к нему в броне мускуса, плеща тугими шарами из-под туники, и с такой же страстью, как на Кузнецком мосту приникла к Ивану Романовичу, поцеловала Биронова. Он, чтобы не пошатнуться, ухватился рукой за край стола, а Ева, уже резко садясь на место, отчего над бедрами взлетел подол, сказала:
–– Вот за это и люблю тебя, Мишенька! Как бы у тебя ни было с потенцией, характер –– железо.
Михаил Исаевич налил им вина и поднял бокал, снова любуясь Евой.
–– А я тебя, Евонька, люблю всю-всю.
Операция по Семянину началась с того, что Ева, ставшая любовницей Биронова, рассказала ему историю своего деда-генерала, до тех пор –– неизвестного «врага народа». Упомянула и о том, что руководил их антипартийной группой Е.Т.Семянин. Михаил Исаевич не стал выспрашивать, откуда она все это знает, а выстроил в уме многоходовую партию вроде шахматной. Биронову требовалось любым способом нанести серьезные удары по главной оппозиции «партии власти» –– коммунистам и патриотам. Семянин –– фигура №1 в их союзном НПБ –– был самым «лакомым» для публичной измены им коммунистам, национал-большевикам и национал-патриотам.
Первый шах ничего не подозревавшему Семянину был в многоходовке Биронова на позиции генерала Выходцева. Чтобы Иван Романович своим удивительным носом не учуял провокацию, Биронов решился перетянуть на свою сторону того самого надежного семянинского товарища. Угрозы, шантаж не действовали на обстрелянного в Чечне и в «подковерных», дворцовых интригах генерала. Тогда пришлось посулить Выходцеву в случае удачи пост начальника одного из управлений ФСБ. Против этого волжанин не устоял, потому что и дружил с Семяниным, помогал ему лишь в надежде когда-нибудь через их общие усилия заполучить именно эту должность. Из сего выросла в лимузине выпивка с тет-а-тетом генерала и думца после кремлевского фуршета. А Еве так же «случайно» оказаться в читалке ФСБ вместе с Семяниным было еще проще.
Михаил Исаевич, попивая вино, думал, что Ева неплохо начала с Семяниным, но надо бы еще лучше.
Прекрасно отгадывающая мысли как Ивана Романовича, так и Биронова, Ева заметила:
–– Насколько понимаю, дорогой, у меня для работы с Семяниным немного времени. Оппозиция отлично использует новые возможности для политического маневра –– перетягивания на свою сторону всевозможных союзников за счет Болотной и всех этих Навальных, Удальцовых.
Биронов усмехнулся.
–– Однако для того, чтобы красным и нацикам за счет новых резервов победить, придется приложить максимум усилий, задействовать весь творческий и организационный потенциал. Но я пока не вижу у своры либералов, леваков, националистов даже намека на такую увесистую мину, которая перевесила бы нашу уже заряженную бомбу с раскольником Семяниным в самом сердце НПБ. И чтобы у них вдруг подобное не наклюнулось, тебе, безусловно, надо форсировать с Семяниным.
–– Лечь с ним в постель? –– глядела Ева фарфором глаз.
У Михаила Исаевича от ее очередной бесцеремонности вспотели залысины. Он не любил Еву, а с наркоманством властолюбца вожделел обладать ею «всей-всей». Если сладострастник Семянин мечтал непосредственно о женских телах, то подмастерье сильных мира сего Биронов относился к людям любого пола как к собственности, коли они зависели от него. А женщина, которую он имел совершенно конкретно, ощущалась Михаилом Исаевичем даже придатком собственного тела. И что-то происходящее не по его воле с этим отростком ранило, словно бы травмировало бироновскую руку, ногу, не говоря уж о том, чтобы кто-то обладал бы этим по его же принципу.
–– Ты, Евонька, знаешь, как мне неприятны такие твои шутки, –– сказал он осевшим голосом. –– Неужели у помощницы самого Грибовского и Павлуса нет других средств для воздействия на ярославского пижона? Ведь у тебя по героям-дедам неубиенные козыри.
Как заядлый преферансист выразился Биронов, и снова тошно накатили на него досадные мысли при невольном упоминании Гриба и Павлуса. Как путь кинозвезды исконен через постель режиссера, так и примой в команде Грибовского-Павлуса, конечно же, можно было стать, лишь переспав с ними. И оттого, что Гриб, меняющий любовниц теперь за границей, был известен отныне на весь мир похотливой скотиной, Биронову –– кремлевской сошке –– было болезненно завидно. Не ассортимент девиц у Грибовского волновал Михаила Семеновича, а почти беспредельные возможности олигарха владеть людьми, их надеждами.
«-- Что поделать, Евонька перешла ко мне лишь после того, как впитала распухший, червивый Гриб», –– горестно отозвалось в бироновской душе.
–– А если серьезно, –– чутко успокоила его Ева, –– то для скорейшего созревания Семянина, а потом старта у меня есть идея о мощной пиаровской штуке для пропаганды его новой партии.
–– Из какой же области? –– поинтересовался Биронов, снова увлеченно вгрызаясь в курятину.
–– Из типичной, Миша. Мелкие и средние предприниматели раздражены госкурсом на повышение базовых тарифов, которое убивает отечественного товаропроизводителя. Критического предела достигло и неприятие людьми кремлевской защиты интересов кланово-«семейных» и крупных западных ТНК… –– сокращенно назвала она транснациональные корпорации.
–– И еще бы надо пристегнуть возмущение россиян тем, что крестница Вэ Вэ Путина Ксюшка Собчак как подлинная внучка раввина переметнулась к врагам нашей страны, –– иронически перебил Биронов.
–– Вполне и такое идет в дело, –– пиарщицей откликнулась Ева. –– Но я все же о том, чтобы финансовая и другие элиты показали себя в такой пока невиданной у нас деятельности, как добровольное отчисление на народные нужды части своих капиталов.
–– Благотворительные акции?
–– Бери выше и шире. Целая народно-капиталистическая кампания «Поделись добром!» Лозунг подразумевает добро моральное и добро материальное как имущество, средства, нажитые новыми русскими. Что-то в духе русских купцов, отстегивавших миллионы на постройку храмов, больниц, богаделен.
–– Умничка! Такого еще не пробовали. Но проблемой будет найти подходящих магнатов для раскрутки мероприятия.
–– То уже, Миша, по твоей части и Семянина, когда он будет наш. Не думаю, что это большая проблема, добром-то будут делиться лишь на телеэкране, –– сказала Ева Майберг и веско взглянула на зама главы президентской администрации, поправив бретельку на мраморном плече во всем блеске и дурмане своего газового теплорода.
Небо за окном ближе к утру стало очищаться от туч, их пелену первым пробил в районе Большого Пса фонарик Сириуса –– самой яркой звезды. Но не дано нам увидеть его спутник –– белый карлик, по светимости слабее Сириуса в десяток тысяч раз, связанный с пульсарами. Эта очень плотная горячая белая звезда состоит из вырожденного газа, полное вырождение которого соответствует абсолютному нулю температуры. Сие уже из понятий теплоемкости, уровней энергии, энтропии, квантовой механики.
Однако все это связывалось с квартирой Евы, в столовой которой перед двоими одиноко горели свечи на столе за поздним ужином. Тени причудливо ложились, отсветы плясали на величественном лице хозяйки в тунике и на плешивой голове Биронова.
Они поглощали еду, питье, планы по переустройству страны, раскинувшейся окрест, испуская запахи, оценки, решения, что в той или иной мере облекалось в энергетические уровни, импульсы, пучки. Пульсировало, посвечивало, едва не взрываясь, за их столом -- если бы это рассматривал наблюдатель с Сириуса.
|
|
| |
|
