В.Черкасов-Георгиевский. Роман «Орловский и ВЧК». Часть IV, финальная. БУДЕМ ПОМНИТЬ ИХ НА ЗАКАТЕ И РАССВЕТЕ
Послано: Admin 29 Ноя, 2011 г. - 11:09
Литстраница
|
Глава пятая
Для своей последней базы квартиру Орловский снял несколько дней назад, как только почувствовал сжимающееся вокруг чекистское кольцо. Тогда же он предупредил о его возможном внезапном исчезновении агентуру сети Орги, в этом случае оставляя самым доверенным знаменитую Картотеку для последующей переправки ее к нему за кордон, назначив связных и курьеров.
Новая квартира находилась в маленьком двухэтажном доме, зажатом в ряду высоких строений, тянущихся по берегу Мойки невдалеке от Марсова поля. В доме не было ни привратника, ни консьержки, лишь один сосед на втором этаже. Там жил Гжегош Анжиевский – управляющий варшавского фабриканта, владевшего этим домом. Его патрон останавливался здесь, приезжая по делам в столицу империи, а после октябрьского переворота лишь Гжегош остался в доме, чтобы присматривать за ним. Анжиевский знал Орловского еще по царской Варшаве и с удовольствием предоставил ему первый этаж.
Резидент вбежал в его комнаты, скидывая шинель, гимнастерку, весь многомесячный наркомюстовский маскарад. В туалетной комнате он стал сбривать усы и бороду, чтобы изменилось лицо. Потом переоделся в облачение польского католического священника.
В этом виде Орловского на питерской улице вряд ли узнал бы кто-то даже из близких знакомых. Однако для того, чтобы пробраться на Финляндский вокзал, откуда шли поезда на пограничный Белоостров, он стал дожидаться сумерек. У него был заготовлен выездной паспорт на вымышленные имя, фамилию ксендза.
Время до вечера резидент истратил на сортировку и упаковку документации, которую он мог вывезти, спрятав в подкладке длинной сутаны и плаща священника.
Когда стемнело, Орловский выскользнул из квартиры и тихо спустился по лестнице к выходу на улицу. Он уже собрался было открыть дверь, но еще раз решил провериться, хотя здесь переодетым его никак не могли обнаружить и опознать, если бы чекисты и начали прочесывать город. Резидент приподнял стоявшее у перил кресло привратника, перенес его к двери, чтобы, встав на него, осмотреть набережную через застекленное оконце над дверным косяком.
Орловский, балансируя на колченогом кресле, забрался на него и взглянул наружу. В скупом свете единственного фонаря на набережной он увидел троих в кожанках, стоящих около угла дома… Несомненно – чекисты!
Агентурщик неловко повернулся и чуть не упал с кособокого кресла, с грохотом приземлившись на пол. В тот же миг в дверь ударили с наружной стороны и начали ее выбивать. Значит, четвертый чекист стоял там и услышал движения Орловского.
Резидент бросился наверх к Анжиевскому. Поляк уже стоял около своей двери и втащил его в прихожую квартиры. Гжегош запер дверь, провел Орловского на кухню, где кивнул на огромный буфет.
– Отодвигаем, пан Виктор, а снова я и один придвину.
Они отжали буфет от стены, в которой был проем, завешенный гардиной.
– Лезьте туда! – сказал Гжегош. – С той стороны вас ждет слуга Войтек. Он выведет на улицу. Я думаю, что вас здесь выследил человек, который, пся крев, крутился около дома в тот день, как вы сняли у меня квартиру. Он длиннорукий, длинноносый, какого-то замогильного вида, Матка Боска Ченстоховска…
– Это чекист Скорбин, которого я сегодня застрелил. Значит, он следил за мной последние дни и, установив эту квартиру, доложил в ЧеКу. Вам тоже нужно уходить, пан Гжегож!
– А кто придвинет буфет? – заметил седовласый Анжиевский, поправив длинные «шляхетские» усами. – Нет, меня не должны ж тронуть. Что я сделал? Я пустил жить комиссара, о неладах которого с ЧеКой знать не знаю.
Орловский нырнул в проем и очутился в темной комнатушке, где услышал:
– Я Войтек. Вы, пан, вже в соседнем доме. Следуйте за мной.
Они прошли по коридорчику, заваленному рухлядью, и оказались на лестнице парадного. Здесь тоже было оконце над дверями. Орловский принес из коридора ящик, встал на него и увидел через стекло, что из выбитой двери двухэтажки чекисты вывели его старого варшавского приятеля Гжегоша Анжиевского с высоко поднятой головой.
Резидент при начавшейся на него облаве не мог отправляться на Финляндский вокзал и пытаться перебраться через границу. Наиболее безопасно Орловскому осталось скрыться на квартире недавно появившегося в Петрограде поручика Буравлева, откуда предпринимать следующие действия.
+ + +
Лейб-гренадер Алексей Буравлев удивленно посматривал у себя дома на гладко выбритого «ксендза» Орловского. А тому пришлось теперь переодеваться в одежду поручика (удача, что сходную размером), потому что после ареста варшавянина Анжиевского чекисты в облаве на беглого комиссара могли обращать внимание именно на поляков.
Полночи просидели подпольщики, обдумывая возможность перехода Орловским советско-финской границы. Буравлев, пытавшийся пробиться через нее напролом, лучше других знал тщетность такой затеи. Как не прикидывали, а пришли к очевидности, что не осталось в Орге проводников, опытных курьеров, способных сделать это даже для резидента. Можно было надеяться лишь на помощь дружественной ВНР.
Однако исключалось обращение по этому поводу к капитану Знаменскому. Он едва уцелел, возвращаясь из зарубежья даже отлично знакомым ему морским путем. Но в разговорах Буравлева с однополчанином Мурашовым тот затрагивал тему заграничной переброски офицеров. Алексей вспомнил, что Костя упоминал финских контрабандистов, которые иногда соглашались переправить того или другого за большие деньги. Орловский, добывший для Белой армии немалые ценности хотя бы весенней операцией против банды Гаврилы, в сложившихся обстоятельствах имел право не экономить. «Орговцы» решили, что утром Буравлев отправится к Мурашову, чтобы позондировать эту возможность ухода.
Надо было ложится спать на считанные часы до рассвета. Но гвардии поручик, думая, что уж больше не придется им так задушевно обсудить дела, коснулся и самого главного. Бывший студент исторического факультета, он заговорил о том, что стеснялся высказать по сухаревскому своему пьянству Ивану Ивановичу Мореву:
– Бронислав Иванович, ведь совершился великий возврат к прошлому… Мы вернулись к ужасам Деоклециановой солдатески, Спартаковщины и Германской крестьянской войны шестнадцатого века. Мы вернулись к французской Жакерии, к нашей Великой смуте семнадцатого столетия, к нравственному развалу Тридцатилетней войны, к гнусностям Пугачевщины, к мерзостям Маратовщины, ко всему тому, что познала Франция после Ватерлоо и испытала Германия после Иены. Мы увидели у себя исполинское повторение Парижской коммуны.
Сидящий за столом у самовара Орловский откинулся на спинку стула, потер пальцами непривычно голый подбородок и печально усмехнулся.
– Ежели говорить историческими категориями, это, безусловно, так, Алексей. Та смута, которая прекратилась с избранием первого Романова, возобновилась в полной силе триста четыре года спустя, едва Государь Николай Александрович отрекся от престола. Романовское время было временем усиления и возвеличения нашего отечества, для его продления и трудились мы, правые монархисты. Поэтому разрушители России пошли против Царя. Свергли изменники того, кого посмели клеветнически называть Николаем Кровавым, и их «бескровная революция» залила кровью страну. Правые были разбиты, Русь пала. Торжество Родзянки и Львова привело к Ленину и Троцкому.
– Как горько, что никогда нам теперь не уйти от вопиющего факта! – качал головой лейб-гренадер. – В течение трехсот лет работали Романовы и создали великую империю. В течение нескольких месяцев камергер российской революции, форейтор большевичества Родзянко, отвратительно смехотворная Брешко-Брешковская, гучковы, терещенки, керенские довели ее до гибели.
После этого они не сказали друг другу больше ни слова, легли спать, не раздеваясь, с револьверами под подушкой.
Утром Буравлев указал Орловскому адрес Мурашова, по которому отправлялся. Лейб-гренадер почему-то обнялся с ним, словно уже прощаясь, и ушел по морозным улицам выполнять самое ответственное задание резидента.
На 4-й Линии, подходя к дому № 5, где под фамилией Оглашов жил его друг, Алексей, не вынимая руки из кармана казакина, взвел курок револьвера. Он вошел во двор, по-питерски замкнутый домами в колодец с единственным входом-аркой через подворотню одного из зданий. Поручик направился к нужному парадному и перед тем, как открыть его дверь, по установившейся привычке проверяться на «хвост», резко обернулся.
Буравлев успел увидеть, что в арке сзади кто-то метнулся, выскакивая на улицу. Гренадер остановился, делая вид, что ищет нечто в карманах, уже внимательно ощупывая взглядом двор. Все, вроде, было как всегда, в соседних подъездах открывались и закрывались с выходящими людьми двери. Правда, из парадного Мурашова никто не выходил. Странно это было, потому что царило самое оживленное время утра. Буравлев медленно достал портсигар, стал тягуче доставать, потом разминать папиросу.
Человек, мелькнувший на входе во двор, как только Алексей подошел к двери, ведущей в жилище нелегала Мурашова, вполне мог быть чекистом, если у того была засада. Именно так он, наблюдающий по двору, должен был отсекать единственный путь отхода возможного гостя Кости. А то, что Буравлев, скорее всего, шел к Оглашову-Мурашову, можно было понять даже по его офицерски выпрямленной спине.
Заходить в подъезд, попахивающий мышеловкой, лейб-гренадеру не захотелось. Он решил выяснить, случайно ли кто-то спрятался от него на улице. Наконец, закурил и зашагал, скрипя снежком, обратно к арке… И в тот же миг настороженный Алексей услыхал, что дверь, от которой он отошел, мягко распахнулась и вышедший из нее человек почему-то остановился, словно притаился.
Поручик обернулся: у подъезда стоял, несомненно, чекист. Этот сухощавый малый, одетый в солдатскую папаху и теплую офицерскую шинель явно с чужого плеча, держал, как и он, правую руку в кармане и не успел отвести глаз, которыми уставился в затылок Буравлеву.
«Засада! – убедился Алексей. – Но пока ни чекист на выходе из двора, ни этот не уверены, к Косте ли я шел. Значит, чекист, прикрывающий двор с улицы, захочет проверить мои документы».
Показывать даже липовые документы Буравлеву не было смысла, потому что при обыске нашлись бы у него и два револьвера – второй за пазухой. По лейб-гренадерской ухватке, так же, как гвардии капитан Морев, он умел превосходно стрелять с двух рук. Идя к арке, Алексей бросил недокуренную папиросу и расстегнул левой рукой крючки на груди, чтобы выхватить второй револьвер.
Арку поручик миновал, а на улице на него пошли трое, все как на чекистский подбор – с наглыми, бегающими глазами. Откуда тут оказались еще двое? Причем, двинулись облавно, по всем правилам – двое справа, один слева. Лейб-гренадер молниеносным движением одновременно выхватил смит-вессоны.
Бах! бах! с двух буравлевских рук – один справа упал с пулей в животе, у левого снесло полголовы. Третий чекист отскочил за ближайший угол и открыл огонь. Тут же из арки ударил из револьвера по лейб-гренадеру малый, подбежавший из двора.
У прижавшегося к стене дома, отстреливающего Буравлева были уже раны в ноге и груди. Поручик проковылял до ближайшего уличного парадного, забежал в него.
Правая рука из-за пули, засевшей у плеча, онемела и беспомощно повисла. Алексей сунул за пазуху один револьвер, аккуратно извлек из другого, теперь ненужного, оставшиеся там патроны и добавил их в смит-вессон для левой руки.
Шансов вырваться у него не было, Буравлев собрал боеприпасы для последнего Лейб-гренадерского выхода. Он перекрестился, прося Господа простить себя, что делал это левой рукой с зажатым смит-вессоном. Вспомнил лица Морева, Мурашова, Орловского и горячо поблагодарил Бога за посланную ему доблестную смерть.
Где не пройдем – там ляжем-умрем…
Гвардии поручик ударом здоровой ноги открыл дверь и, хромая, шагнул на панель. Буравлев успел расстрелять почти все патроны, когда чекистские пули сбили его замертво на грязный петроградский снег.
+ + +
Как уславливались с Буравлевым, Орловский ждал его до вечера. А когда стемнело, резидент понял, что, наверное, не зря обнял его горячо поручик на прощание.
Резидент загрузил бумаги, которые пришлось выпороть из подкладки сутаны ксендза, по карманам брюк и старого кителя Буравлева. Натянул полупальто Алексея, надвинул на лоб поглубже найденную в комнате кепку, наверное, – хозяев. Кольт с полным барабаном и запасные патроны разместил в пальтишке, легковатым для декабря .
«Зато бегать ловчее, – улыбнулся он и помолился. – Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй мя».
С дальнего конца 4-й Линии Орловский шел, в отличие от Буравлева здесь утром, разглядывая улицу во все глаза, прислушиваясь.
Поэтому он сумел сразу различить негромкий оклик:
– Сударь!
Агентурщик, немного повернув голову, скосил глаза и увидел, что его нагоняет мальчик в гимназической шинели. Мальчуган, приблизившись к нему, тихо сказал:
– Если вы к гвардии поручику Мурашову, он арестован и там засада. А утром здесь убили его друга, он был в казакине с двумя смит-вессонами. Он отстреливался до конца и пал смертью храбрых, – тонкий голос дрогнул.
Орловский узнал гимназиста по давнему рассказу Буравлева. Резидент обнял его за плечи и свернул с ним в ближайший двор. Они встали там за сараем.
– Ты Митя Беренс? – спросил Орловский. – Мне о тебе рассказывал погибший сегодня здесь лейб-гренадер, – он снял кепку и перекрестился.
Вспомнил агентурщик, что так же, стоя в Москве на улице, они поминали геройскую гибель лейб-гренадера Морева с Алешей Буравлевым.
– Так точно, я сын капитана первого ранга Беренса, – по-юнкерски четко ответил гимназист. – Я после утренней перестрелки здесь дежурю, предупреждаю господ, которых сочту в этом нуждающимися.
– Почему ты обратил внимание на меня?
Даже в сумраке было заметно, как Беренс-младший покраснел. Он свел бровки к переносице, пояснив:
– Весьма приметно, что вы оделись в случайную, чужую одежду.
– Ты очень рискуешь.
Мальчик взглянул на него блестящими глазами.
– После гибели папы я обязан это делать.
– Спаси Христос тебя, Митя, – поблагодарил Орловский. – Ты однажды подсказал поручику Буравлеву как найти Мурашова, а теперь выручил меня. Что же здесь случилось?
– Тот господин, значит, тоже гвардии поручиком был, как Мурашов? Буравлев – и фамилия превосходная… Мне люди тут рассказали, что он стрелял из двух револьверов в чекистов прямо у входа в подворотню дома пять. А когда кончались патроны, пошел на них будто в рукопашной. Я думаю, так гренадерские и флотские офицеры всегда поступают. – Он, снова пунцово зарумянившись, взглянул на Орловского и горячо сказал: – Вы знаете, ведь мой отец красным генштабом командовал, чтобы помогать белым.
– Прекрасно знаю об этом, Митя. Вечная память и твоему отцу. Будем помнить их на закате и рассвете.
– Как хорошо вы сказали! Я непременно запомню ваше выражение, – звонко проговорил мальчик.
– Так стали говорить белые курьеры, когда в красном терроре погибали один за другим.
– Простите, я отвлекся. Так вот о случившемся. Я иногда навещал господина Мурашова, жившего здесь под фамилией Оглашов. Но не мог делать этого часто, понимал, что гвардии поручик теперь не расположен к праздным визитам. Вот и не знал, что его арестовали и устроили засаду. Лишь о гибели сегодня утром здесь господина Буравлева до меня дошло через знакомых гимназистов.
Орловский обнял Митю и пошел прочь.
Когда резидент сворачивал с 4-й Линии, то увидел одинокую фигурку мальчика на панели под начавшими вьюжить хлопьями снега. Вот так же Орловский когда-то на московском Цветном бульваре оглянулся в метели на Алешу Буравлева. Агентурщик теперь не знал, радоваться или горевать, что не имел он младших братьев и сыновей.
Резидент бесцельно двигался подальше от места последнего боя поручика Буравлева. На квартиру Алексея ему уже нельзя было возвращаться, потому что тело лейб-гренадера могли опознать и разыскать его пристанище.
«Куда идти и что делать? – думал Орловский, ежась в кепке и полупальто под порывами метели. – Теперь, вроде бы, окончательно захлопнулись все каналы к финнам. О, ежели где-то на питерских явках пребывали хоть какие-то агенты Фо-Па или Бойса… Или боевики Бори Савинкова удали незабвенного князя Жоржа Турусова, – вспоминал он лейб-кирасира, пятерка которого помогала «орговцам» весной. – Кто же в бывшей столице Империи остался последним добрым гением петроградской разведки?» – больше с сардонической риторикой обратился он к себе.
Его вдруг осенило:
«Да это же Вальтер Бартелс, и никто другой! Он – единственный и неповторимый в этом роде».
Орловский уже знал, куда несут его ноги, потому что квартиру, на которой жил матерый германский разведчик Бартелс после ноябрьского переворота у него на родине, русский резидент давно разведал.
Диковато это выглядело – чекистский организатор контрразведывательного пункта в Петрограде против немцев, белый союзник французов и англичан Орловский шел спасаться к представителю разведки, против которой беспощадно дрался всю Великую войну, за что получил свои главные ордена. Таковы парадоксы немыслимого для обычных людей, из них невидимого никому древнейшего шпионского фронта.
+ + +
Дверь своей квартиры имеющий камердинера Вальтер открыл сам. Был он в атласной стеганой домашней куртке бордового цвета, и проделал это с таким невозмутимым выражением на белесой физиономии под шишковатым черепом, словно только и ждал визита Орловского.
– Герр Орловский, дела таковы, что вы лишились бороды и усов? О, и в мороз это кепи с пальто на меху рыбы, как говорят у вас, геннау, – озабоченно говорил он, помогая раздеться продрогшему гостю.
Он провел Орловского в кабинет, где сразу налил ему водки и пива.
Резидент с благодарностью проглотил водку, отхлебнул пива и сообщил:
– Все очень плохо. Во-первых, при аресте чекистами застрелен Ванберг, потом арестовали его знакомого Ахановского.
– О, о! – затряс массивной головой с редкими кустиками волос немец. – А я жду вестей от герра Ванберга и удивляюсь, что он ничего не дает о себе знать, хотя всегда был очень аккуратиен, – коверкал он слова, взволновавшись.
Орловский пристально взглянул на него, вздохнул и сказал:
– Я вынужден быть сегодня предельно откровенен. Мне известно, что Ванберг хотел получить у вас сведения по поводу вашей агентки графини Муры Бенкендорф…
– Яволь, – с пониманием прервал его Вальтер, – я догадывался, что он интересуется этой фрау не по личной инициатив. Геннау, скажу и я честно: в обмен на эту информацион я попросил его свести меня с герр Ахановский. И вот столь печален результат!
Могель-Ванберг погиб, выполняя просьбу Бартелса, поэтому Орловский уточнил с бесцеремонностью:
– Так что же у вас есть по графине Бенкендорф?
– Яволь, она работала на нас и находясь в постели с Локкартом. Однако Мура успеваль делать такой же арбайтен и для Лубянка, Петерса! Возможно, вы слышали от своих английских друзей историен с шифрами Локкарта, которые был раскрыт Чека.
– Вы, Вальтер, имеете в виду случай, когда в приемной Наркоминдела по этому поводу с Локкартом хотел пойти на прямой контакт ваш дипломат, а потом ваше консульство передало англичанам эту информацию через секретаря шведского посольства?
Бартелс округлил глаза и завел их под лоб, потрясая тяжелой рукой, схваченной в запястье крахмальной манжетой с золотой запонкой, выскользнувшей из-под рукава куртки.
– Геннау! Мы англичанам сообщайт, что раскрыли шифр большевиков. Но главная вещь – мы тогда узнали, что шифр, которым Локкарт делал код своих телеграмм в Лондон, известен на Лубянка. Мы имели свидетельств, что этот шифр господина Локкарт достала Петерсу тогда еще не так хорошо знакомый вам фрау Мура.
– Ну, Вальтер, – криво усмехнулся резидент, – ежели вы осведомлены о моих близких отношениях с Мурой, то у нас почти не осталось секретов.
Немец хитро подмигнул.
– А как же, герр Орловский! Ведь фрау Бенкендорф со мной делайт вид, что работал лишь на Дойчланд, но она докладывал только о том, что было ей и чекистен безболезнен – нихт кранкен, – он рассмеялся. – От этого я и знаю, например, о ваших германских симпатиен, какие вы высказываль однажды Муре, – закончил он совершенно серьезно.
– Да, господин Бартелс. Я монархист и теперь вижу, что имперски настроенным русским не по дороге с республиканской Францией и торгашеской Англией. Так же германофильски меняют свои симпатии многие патриоты моей родины даже из высшего офицерства Добровольческой армии.
– Очень рад это слышать, герр Орловский. У нас был Кайзер, у вас Царь, и оба они пали от грязных либерал и демократ. Две наши великий империй, фатерлянд обращены в прах этими шайзе, – назвал по-немецки он «дерьмо». – Чем я могу служить вам, своему коллегиен и единомышленник?
– Отчего, на ваш взгляд, за меня столь серьезно взялись Петрочека и Лубянка, что Петерс даже приставил агентку высшего класса Муру Бенкендорф?
Вальтер многозначительно округлил глаза и, успокаиваясь, стал излагать более правильным языком:
– Петрочеке всегда не нравилась ваша беспрецендентен самостоятельность, по которой вы напрямую докладывал о своей контрразведка лично Дзержинскому. Кроме того, после высадки войск Антанта на Севере главное внимание ВЧК сосредоточиль на их агентура-резидентура. Разгром здесь посольства британцев с расстрелом шефа военно-морской разведки Кроми, арест также в Москва британский и французской миссий свидетельствует зер гут. Яволь, чекистен борьба с германским шпионажем отошла на задний план, и вы, лучший специалист этой области, стали не так нужны.
– Оказывается вы, Вальтер, были неплохо осведомлены и об этой моей роли в Петрограде, – с уважением отметил Орловский.
– Геннау, я должен был знать, и зналь все, – польщенно склонил голову немец. – Да и нетрудно догадаться! Вы, герр Орловский, доставили германской разведке столько хлопот еще в Великую войну… Теперь взглянем на ваше положение с точка зрения петрограден чекистов. Еще предшественник председатель ПЧК Яковлевой товарищ Бокий весьма жестко взяль ориентирен на централизацион в их ведомстве всего розыска Петроград и по крупным уголовным делам. Вы, знаменитен сыщик банды Гаврила и теперь – попрыгунчиков, Петрочеке никак не нужны, вы – грозный конкурент, вас надо любым средством устраняйт! Если вы не знайт, то я сообщаю, что за вашей спина по настоянию товарищ Яковлева ваш шеф в комиссариат юстиции Крестинский уже сделал один документ. Он гласит, что ваша единоличная роль председатель Централен уголовно-следствиен комиссия СКСО упраздняйт и будет создана Коллегия.
Орловский оживленно переспросил:
– Вот как? Не знал. Да, раз сам Крестинский, который всегда безоговорочно мне доверял, стал скрытно действовать по чекистской указке, дела мои так иль эдак сложились бы скверно. Насколько я понял вашу точку зрения, со мной, как с конкурентом-контрразведчиком и популярным руководителем уголовного сыска и следствия, питерские чекисты расправились бы в конце концов как, например, со своим коллегой Целлером. Но к чему тогда Лубянке потребовалось утруждать Муру?
– О, это только вы должны точно знайт! – воздел палец Бартелс. – Я думайт, что Петерс боролся с вами как со своим конкурентом уже на возможный успех ваш и на Лубянка. Ведь когда-то вас едва не поставили начальник всей чекистен контрразведки, где потом оказался Яков Блюмкин, и вы – друг Дзержинский. А Дзержинский не любит Петерс, так как тот замещаль его летом из-за промашка по восстанию левых эсеров. Кроме того, вы вообще не очень похожи на идейный красный комиссар, герр Орловский, – закончил с хитрым подмигиванием немец и чокнулся с его стаканом своим пивом.
Орловский понимал, что Вальтер намекает и на его основную роль резидента белой Орги, но не хочет об этом распространяться вслух даже у себя как старый конспиратор. Задумавшись, резидент пил пиво.
Бартелс поторопил:
– Чем еще я могу вам сейчас служить?
– Чекисты меня выследили, надо срочно уходить из совдепии. Но сегодня утром погиб мой последний помощник, который мог бы помочь мне через знакомых перебраться в Финляндию.
Вальтер вскочил с кресла, щелкнул пальцами.
– О, о! Я обязательно помогайт вам бежать из этого ада. Айн момент!
Бартелс вышел из кабинета и вскоре вернулся с кулем, в котором была старая серая форма немецкого солдата. Он протянул ее Орловскому.
– Одевайтесь. – Потом указал на его лицо: – Гладко выбрит, так не пойдет. Слишком рискованно. Немецкие дезертиры возвращаются домой заросшими бородами. Сейчас айн момент вы обзаведетесь нужный внешность.
Порывшись в комоде, Вальтер извлек фальшивую бороду, усы и брови со специальным клеем и пристроил их на лицо Орловскому.
Он щелкнул пальцами и заговорщицки проговорил:
– Сейчас будем проверять эффект ваш маскировка.
Вальтер позвонил в колокольчик, вызывая камердинера Гюнтера, а сам вышел из комнаты.
Страдающий одышкой пожилой Гюнтер, запыхавшись, вошел в кабинет и сразу набросился на Орловского, не узнавая его, хотя раньше видел неоднократно:
– Кто вас впустил сюда? Я должен попросить вас незамедлительно покинуть этот дом.
Он стал выталкивать резидента в коридор, и тут вернулся, вмешавшись, довольный Вальтер:
– Геннау – даже Гюнтер вас не узналь!
Лишь позже Орловский оценит обходительность и психологичность Бартелса, который всегда пользовался этим трюком с камердинером, чтобы убедить беглецов в их неузнаваемости.
Резидент, выряженный в помятые германские мундир и шинель, дружески обнял на прощание Вальтера. Тот проинструктировал:
– Герр Орловский, у нас во дворе стоит авто с надежный шофер. Он доставит вас до Белоостров и передаст проводнику-финну, который переведет через реку на ту сторон. Дай, Бог, вам успеха. Яволь!
На улицу осторожный Бальтерс не пошел, Орловского довел до машины Гюнтер. Резидент сел на заднее сиденье «Де Дион-Бутона», молчаливый русский шофер в папахе с красной звездочкой и романовском полушубке плавно развернул его и вырулил на ночную улицу, где прибавил скорости.
Подпрыгивая на снежных ухабах мостовой, они проехали мимо здания Академии художеств. На Васильевском Острове на одной из улиц дорогу преградила толпа – патрульные растаскивали дерущихся пьяных солдат. Шофер мгновенно развернулся и устремился в пустой ближайший переулок. Зато дальше, минуя угол Большого и Каменноостровского проспектов, понеслись без помех.
Еще около Финляндского вокзала, вокруг которого всегда много чекистов, было опасное место. Но и здесь свежевыкрашенный черный «бутончик» с номером Петросовета не вызвал подозрения. Потом, когда машина, сбавив ход, переваливалась мимо станций Приморской железной дороги: Ланская, Парголово, Дибуны, – Орловский даже задремал.
В Белоостров прикатили ближе к утру. Шофер проехал мимо вокзала по мощеной дороге, свернул с нее на грунтовку и притормозил в конце проселка около одинокого домика. От него до берега реки Сестры – границы с Финляндией было с полверсты.
Орловский с шофером зашли в этот хорошо освещенный электричеством дом, внутри оказавшийся очень грязным. Их встретила такая же неопрятная чухонка, сообщившая, что муж Арни на вокзале и сейчас придет. Тот и был проводником, переправлявшим людей Бартелса, на финскую сторону. Шофер, не сказавший Орловскому ни слова за их путешествие, вдруг улыбнулся и на прощание крепко пожал ему руку, но ушел тоже молча.
Вскоре появился долговязый Арни, одетый в кожух и треух из невыделанной рысьей шкуры. Он подсмаркивал вислым носом, теребил грязными пальцами прокуренные до желтизны усы, остро поглядывая маленькими глазками.
Хозяйка подала им на дорогу чаю в треснувших чашках, проводник снял треух и сел пить в кожухе. Орловский вежливо поинтересовался у Арни, насколько ему можно считать себя в безопасности.
– Как вам ответить? – поскреб усы финн и поглядел в потолок. – Три четверти опасности вы прошли, а еще четверть впереди.
– Что же именно?
– А вот что! – провозгласил Арни и ожесточенно плюнул на пол, почти себе на валенки. – Если ваш отъезд из города обнаружен и захотят задержать вас, то дадут знать по телефону нашему коменданту. Тот позовет кого следует и пошлет в мой дом, коли кто видел, что сюда приезжала машина. Если ваши приметы будут точно указаны, вас сразу заберут и отправят в Петрочеку.
Орловский озадаченно поглядел на него, а чухонец, подсморкнув и для надежности подтерев пальцем нос, продолжил:
– Может и так случиться. Солдаты теперь занимают посты на следующую смену. Мало ли кто может по дороге заглянуть сюда на огонек. Зайдут и спросят, кто вы такой? Я отвечу, что не знаю, что вы просто зашли обогреться. А если им вздумается отвести вас к коменданту?
После длинного ряда поручений жене Арни поднялся, нахлобучил треух и, сверкнув глазками, кивнул на дверь. Они вышли на улицу и двинулись к границе, вскоре оказавшись в полной темноте.
Со стороны реки к ним навстречу стала приближаться красная точка горящей папироски.
Вскоре ее курильщик возгласил:
– Стой! Кто идет?
– Это Арни, местный хозяин! – вальяжным голосом откликнулся спутник Орловского.
Если б не этот, неизвестно откуда взявшийся небрежный тон чего только не моловшего до того финна, резидент был готов выстрелить из кольта, уже выдернутого из кармана немецкой шинели.
К ним с винтовкой наизготовку приблизился пограничник, видимо, только что сменившийся с поста. Узнав Арни, он опустил ствол и внимательно осмотрел Орловского с растрепанной бороденкой и усами, в надвинутой по так же приклеенные брови немецкой солдатской бескозырке.
Финн панибратски затараторил:
– Да, да, мы шагаем с нашим германским камрадом через границу. Мы уже проделывали все это. Не надо так нервничать, товарищ! Мы ведь тоже товарищи. Этот человек хочет распространять коммунистические идеи среди своих соотечественников, а ты собирался его застрелить? Какой же ты после этого товарищ?
Солдат пограничной стражи закинул винтовку через плечо, докурил цигарку и бросил ее в снег. Промерзшему за ночь, уже не отвечающему за пост часовому не было особого дела до шатающихся по приграничью «камрадов»:
– Если он хочет заняться подготовкой всемирной революции в Берлине, удачи ему. Чем быстрее она совершится, тем раньше я смогу протопать по их знаменитой Фридрихштрассе.
Орловский в ответ разразился благодарственным потоком слов на смеси немецкого, польского и русского языков. Пограничник хлопнул его по плечу и зашагал дальше.
Арни прислушался, оглядываясь, и скомандовал:
– Надо подождать с полчаса, пока не разойдутся все сменившиеся с постов.
Он свернул с дороги и повел Орловского через сугробы к чернеющему неподалеку сараю. В нем оказалась заброшенная столярная мастерская. Здесь они пересидели, поглядывая через полуоткрытую дверь в сторону смутных очертаний кустов по Сестре, которая была капканом и мостом на свободу.
Вернувшийся к невеселому настроению Арни, человек, конечно, больше фаталистический, как все контрабандисты и проводники, сказал:
– Там по берегу через каждую тысячу шагов стоит часовой стражи. Что же, пойдем и испытаем последнюю опасность.
Орловский, поднимаясь с чурбака, заметил:
– Оставалась одна четверть опасности. Сколько же ее теперь?
Финн подсморкнул носом и произнес с теплотой:
– А вы шутник! Я старался немножко напугать вас, чтобы вы были ответственным. Вижу, что зря. Это хорошо, что не унываете. Как вас звать?
Резидент сказал настоящее имя:
– Виктор.
– Виктор – это уже почти победа! Нам осталась всего лишь осьмушка опасности.
Вскоре они двинулись вне дороги, утопая в снегу, к прибрежным кустам. Около них Арни сбил на затылок сползающий на глаза рысий треух, орлино огляделся. Потом он низко пригнулся и осторожно раздвинул ветви, показывая, чтобы и Орловский резко не отпускал их.
Берег надо льдом Сестры был крут, но глубоко заснежен, и перебежчики скатились вниз, взрыхляя борозды. Глухая ночь с беззвездным небом, по которому мглисто плыли тучи, была отличной для их последнего броска вперед.
Арни, успокаивая дыхание, в последний раз прислушался, огляделся и прошептал, прямо указывая рукавицей:
– Там Финляндия и свобода.
– А я сейчас вспомнил, что всего несколько дней осталось до Рождества Христова, – сказал Орловский, снял бескозырку и перекрестился.
Они быстро двинулись вперед. Черные шатры кустов противоположного берега росли и плясали в глазах Орловского. Вдруг сзади ударил выстрел!
Сразу же откликнулись другие винтовки. Бах-бах-бах! – раскатисто метнулось по реке. Пули взвизгнули над головами, ударили по голому от снега льду на середине. Ливень лучей прожекторов обрушился на Сестру, в которых стал хорошо виден рослый в треухе, кожухе и одетый в бескозырку, шинель перебежчики.
Первым и сразили длинного Арни. Он вскрикнул, остановился, попробовал ковылять на простреленной ноге, но упал. Орловский бросился на лед рядом с ним, пригибая голову от града пуль.
– Надо идти, надо не обращать внимания и бежать, Виктор, – горячечно объяснял Арни. – Это молодые чекисты, эта сволочь плохо умеет стрелять.
Орловский закинул его руку себе за шею, помог финну подняться и обхватил его за пояс. До противоположного берега было уже меньше половины пути.
Несколько шагов Арни проскочил, опираясь на здоровую ногу, но опять споткнулся и упал, увлекая Орловского. Прожектора били в двух «циркачей», судорожно выкидывающих трюки на ледяной арене в свинцовом шквале пуль.
Резидент белой разведки сбросил бескозырку и шинель, рванул на груди тесный немецкий мундир, отчего полетели пуговицы. Он присел и затащил, взвалил себе на спину тяжеленного Арни.
– Держись, друг! – крикнул он. – До Рождества – всего несколько дней.
От пота, заливавшего глаза, от низкого наклона головы, Орловский не видел, куда именно он бежал, сгибаясь под телом товарища. Но дорога была ярко высвечена лезвиями прожекторов, и на блистающей под ногами реке были заметны фонтанчики ледяной крошки, взбиваемые пулями.
Пулю в бок его высокородие получил около финского берега. Он упал лицом вниз, Арни скатился на лед рядом с криком:
– Виктор, живой?
– Так точно, рана в боку.
Теперь Арни обнял его за плечи и рывком передвинул к берегу, закричав:
– Надо ползти. Уже совсем нет опасности! Это случайная, шальная пуля, эта неумелая сволочь не попадет с того берега. Как охотник тебе говорю… – сбился он на «ты» и стал есть пересохшим ртом снег.
Они вползли на берег, и, отдыхая, лежали в кустах в снова наступившей темноте и тишине без смолкнувших выстрелов и погасших прожекторов.
Потом их нашли солдаты финской пограничной стражи, положили на носилки и понесли через лес. Уже начинало предутренне синеть, но, когда вышли на просеку, еще ясно был виден вдали электрический фонарь станции Раиоики.
Раненых перевязали в доме седоусого финна, партнера Арни по переправке перебежчиков и контрабанды.
Хозяин налил им по хорошей порции коньяку, повторяя:
– Сначала промочите горло, потом набивайте желудок… Сначала выпейте.
Орловский поискал глазами икону, но ее не было в чухонской избе. Тогда он обратился на восток, в сторону Святой Земли, как всегда делает православный, если молится без образа. А сейчас в том направлении была и Россия.
Господин Орловский осенил себя крестным знамением, поднял стакан и сказал:
– Будем помнить их на закате и рассвете.
Конец второго романа и дилогии о белом разведчике В.Г.Орловском
ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ>>>
|
|
| |
|
