В.Черкасов-Георгиевский. Роман "РУЛЕТКА ГОСПОДИНА ОРЛОВСКОГО". Часть III. БАНДИТСКАЯ АРТЕЛЬ
Послано: Admin 16 Ноя, 2011 г. - 09:57
Литстраница
|
Глава четвертая
Получив от Мари паспорт на фамилию Тесина, господин Затескин начал обустраиваться на Лиговке.
Для съема квартиры Сила Поликарпович выбрал на углу улицы довольно мрачный двухэтажный дом, из которого легко можно было исчезнуть в переулке, далеко тянувшемся на этой петроградской окраине среди подозрительных лачуг. От них вились тропинки, уходившие в кусты и на пустыри, соседствующие с этими местами неподалеку от Обводного канала.
Дом обратил на себя внимание сыщика прежде всего близостью местного трактира. В его двор за дубовыми воротами постоянно шастала всякая уголовная публика: шпана, нищие, иногда даже появлялись молодчики, походившие на забирох, громил. Все они не работали поодиночке, а явно состояли в преступных артелях, головка которых, возможно, и находилась в том доме. Ясно, что основная часть тамошних встреч, переговоров и прочей деятельности происходила ночной порой, и многие посетители заскакивали к дому не с уличной стороны, а с пустырей, через лазы в высоченном заборе, ограждавшем всю территорию.
Пока у Затескина не было новых документов, он попивал чаи в трактире и ночевал у его хозяина в задней комнатушке, никуда больше не показываясь. Получив паспорт, Затескин тем же вечером появился на проспекте, прогулялся по нему, а потом двинулся за ворота намеченного дома на углу.
Однако стоило пройти внутрь и оказаться в просторном, неосвещенном дворе, как сзади сыщика схватили за руки и попытались их выкрутить!
Сила Поликарпович, разумеется, ждал приблизительно такой встречи, заранее надев на голову приказчицкий картуз с основательной ватной подкладкой и прямо на рубаху - широкое полупальто, воротник которого поднял, а шею замотал шарфом. В эдаких дворах ловко умели действовать "закладкой" - заложенной в рукавицу гирькой, - или кистенем, коли привязана она на ремне. Ударяли сзади с такой силой, что не спасали даже поднятый воротник пальто, но ежели шапка набита ватой, а шея замотана толстым шарфом, тут вполне можно было потягаться сноровкой со специалистами этого. Тем более Затескин превосходно владел навыками отечественного рукопашного боя, обогатив их со времен русско-японской войны кое-какими приемами восточной борьбы.
Он сумел ловко вывернуться из цепких лап нападавших и отскочил, прижавшись спиной вплотную к воротам, дабы снова не обошли сзади. Теперь он увидел, что наступают трое. Сила Поликарпович не просто так заверял Орловского, что его руки не хуже тесака. Обе мгновенно превратились в "руки-ножи": большой палец прижат сверху к открытой ладони.
Противники разом ринулись на сыщика, и тот начал их разить: бил сверху вниз с оттяжкой в момент соприкосновения с очередной рожей! Затескин без долгой практики вспотел, отбиваясь, но не щадил налетчиков, нанося им удары со всей мощью богатырских дланей.
Один из них уже катался со сломанным носом по земле, а двое других еще яростнее, слаженнее бросались на Затескина. Требовалось уравнять силы. И тут более нервный подлетел как раз справа. Затескин со всего маха двинул ему по левой ключице ребром ладони! Тот охнул от боли в переломанной кости, и Сила Поликарпович страшно ударил ему между глаз "клювом цыпленка": все пальцы плотно прижаты к большому, образуя остроконечный выступ, кисть повернута тыльной стороной вверх. Раненый свалился без памяти.
Тогда оставшийся лиговец выдернул из-под чуйки нож.
- А кличут меня в Белокаменной - Тесак, и вы, ребята, зря со мной связались, - весело подал голос Затескин, встряхивая плечищами.
Он знал много способов защиты от ножа: уклоны, захваты руки и тому подобное. Но самым впечатляющим было крепко зажать лезвие ладонью. Решиться на такой прием способен лишь крайне собранный человек. Искусство в том, чтобы не сопротивляться, когда нападающий потянет нож на себя для его освобождения, а следовать за этим движением.
Сыщик перехватил лезвие лиговца левой рукой и, подавшись вперед, немедленно пустил в ход свободную правую руку, впечатав задрепанцу кулаком в рот, превращая в месиво его губы. Когда тот выпустил нож и согнулся, закрыв лицо ладонями, сыщик опустил сцепленные в замок руки на его затылок.
Трое налетчиков валялись на земле перед утирающим лоб под козырьком картуза и тяжело дышащим Затескиным.
От дверей дома его окликнули:
- Эй, московский! Как там тебя? Тесак? Заходь к Курёнку.
Затескин усмехнулся про себя этой несерьезной кличке, очевидно, местного главаря. Он, осторожно обходя поверженных и поправляя одежду, прошествовал к говорившему и увидел, что перед ним стоит лысый битюг с пудовыми кулаками.
- Я - Филька Ватошный, - представился тот. - Наконец-то пожаловать соизволил! А то огольцы тебя давно срисовали в трактире, да все в толк взять не могли, что ты за птица.
Они двинулись длинным сводчатым коридором, в который из камор по сторонам подслеповато лился свет, а в комнатухах копошились какие-то люди. Затескин присмотрелся и узнал хорошо знакомые ему по Хитровке "рачьи" квартиры: в таких обычно портные-пропойцы перешивали для "ямников" ворованные носильные вещи для продажи на базаре.
Сыщик воодушевился, подумывая: "В самое нужное место - лиговскую "яму" московский "ямник" Тесак и попал! Понятно, почему сюда заглядывают фартовые, это их "слам" здесь пускают "раки" в дело. А почему тут еще крутятся и нищие? Ну, Куренок сейчас разобъяснит, я же для своего респекта проделал во дворе все необходимое".
Филька провел Затескина по отдельной узкой лесенке на второй этаж. Предупредительно стукнул в дверь условной дробью и на отклик: "Милости просим!" - зашел с гостем в жилище Куренка.
Местный главарь вполне законно получил свое прозвище из-за невысокого роста, худосочности и тонкой шеи. Однако опытный Затескин сразу оценил, что жилистые руки Куренка как бойцовские петушиные лапы со шпорами не уступят железкам, а узкая грудь, что надежный щит, судя хотя бы по глубоким шрамам на ней, выглядывающим из ворота атласной черной косоворотки. Такие же отметины пятнали лицо Куренка, на котором действительно по-куриному моргали глазки-бусинки.
- Присаживайся, - указал хозяин на стул около стола с водочным штофом и разными закусками. - Глядел я с окошка, как ты внизу упражнялся. Что ж у тебя за ремесло на Москве? Явно ты не "тумак" и не "сундук", - так именовались на жаргоне не понимающий ничего в воровской жизни человек и не знающий, что имеет дело с ворами.
Сила Поликарпович неторопливо сел, снял картуз, размотал шарф и положил их на колено, оглядел комнату в поисках иконы.
Не найдя ее, перекрестился на восток и пробасил:
- На Хитровке меня Косопузый знал, с ним мы ладились в приемке и отправке "слама". Как к тебе мимо "раков" шел, вспомнил и наших "утюгов" да «волков» «Сухого оврага».
- Это какой же такой Косопузый? - прикинулся несведущим Куренок, слыхавший об этом московском "ямнике", но для проверки недоуменно пяля на гостя глаза. - Это с Тулы, должно, Косопузый?
- Рязанский он всегда был и, дай, Бог, есть еще на свете.
- Ага-а, - удовлетворился правильным ответом Куренок и кивнул на штоф, рядом с которым на подносе стояли чистые граненые рюмки, - ну тада выпей, Тесак.
Сыщик налил себе не до краев, чтобы не упрекнули в жадности и развязности, снова перекрестился и выпил, закусив квашеной капусткой.
- Не хочет и Бога-то обидеть! - с усмешкой оценил этот жест Куренок, подмигивая Ватошному.
Филька, видимо, набожный разбойник, одобрительно улыбнулся, взял табуретку из угла и подсел к столу.
Затескин разгладил баки и ответил:
- В любом деле, а особенно в нашем, без почтения Господа Бога никак нельзя! Возьмите, братцы, хотя б такую историю. Я ее от Тришки-каторжного в хитровской "Сибири" слыхивал... Задумал один кучер обобрать богатейших сестер-хлыстовок, принадлежавших к обществу скопцов. Жили эти две старые девы на Москве в собственном двухэтажном доме с моленной, называемой у них "ивановским кораблем". Ездил с ними кучер по разным дальним монастырям, но не помышлял убить их на дороге, хотя знал-с, что в поездку весь капитал свой они забирали с собой. Известно ему было и то, что старшая сестра возила ломбардные билеты, зашитые в салфетку, которой она и опоясывалась по телу.
- Сколько ж богатства у девиц имелося? - заинтересованно воскликнул Ватошный.
- Тысяч двадцать пять... Да-с, но мысль обмануть их и отобрать деньги никак не отпускала этого человека.
- Неглупый этот кучер был, - важно вставил и Куренок.
Затескин согласно кивнул и продолжил:
- Однажды он обратился к сестрам, что надобно ему сто рублей на какую-то нужду. Они пригласили кучера в комнаты, старшая вынула из комода большой, туго набитый ассигнациями бумажник, вынула из него две пятидесятирублевые бумажки и, подавая ему, сказала: "На вот, Христос с тобой, разживайся!"
Филька ударил кулаком-гирей по столу.
- Этим хотели отделаться!
- Именно-с, после того не спал кучер ночей, а только и думал, как дельце обланшировать без душегубства. Пошел он на погромку как-то под утро, желая обокрасть сестер спящими. Но как пролез он в окно на кухню, а потом прошел в залу, его по башке ухватом и угостили! Это младшая его усмотрела-с. Задушил немедленно кучер ее веревкой, на какой через забор лез. Потом поднялся на верхний этаж, а там старшая сестра аж с храпом спала и эту можно было не трогать. А вот поди ж ты, подошел он к постели довольно тихо и при свете лампады сначала ударил ее по голове камнем, что со двора прихватил. Затем, бросив на лицо ее две подушки, задушил, затянул на всякий случай покрепче и веревку на шее. Из комода забрал деньги, ломбардные билеты. Опять мало ему, разломал сундук, там денег не нашел ни полушки. С досады взял оттуда короб со святыми книгами и две иконы, в чем не имел-с надобности.
- Небось, то, что короб, иконы взял да давил при лампадке, его и сгубило? - забежал вопросом вперед Филька.
- Обязательно, - подтвердил Тесак-Затескин. - В ту же ночь проезжий на постоялом дворе углядел кучера с узлами. Постоялец не спал, видит, что мужик в отведенную ему комнату прошел, дверь плохо закрыл, словно полоумный, достал деньги, бумаги, сел на кровать и давай их перебирать, бормотать: "Пять тысяч, десять тысяч...". Постоялец моментально и донес городовому на него. На каторге потом тот кучер говорил: "Как бы то ни было, а мне, братцы, этих сестриц, право, жаль. Всему виновник - дьявол!"
Куренок кивнул Фильке, тот разлил по рюмкам, выпили. Главарь вытряхнул из плисовых штанов на стол тряпицу, развернул ее, там оказалось несколько фальшивых целковых старой чеканки.
Он спросил Тесака:
- В этой науке понимаешь?
- Нет, Куренок. Мое ремесло лишь барахло прибирать да сплавлять.
- А чего на Питер прихрял?
- Уголовка не больно еще наладилась на Москве, а чрезвычайка сильно наседает на хвост. Того и гляди, снесут Хитровку нашу. Решил попробовать свою коммерцию у вас вот, ежели не будут возражать артельные.
- Да отчего же? - доброжелательно проговорил Куренок, почесывая под роскошной рубахой израненную грудь. - Друг друга обижать не будем, мы один другому пригодимся.
- Вижу, что и у вас ребят хватает, каким все равно: воробья ли сшибить камнем али человека ошеломить кистенем по голове, - заявил Затескин с подковыркой насчет случившегося с ним во дворе.
Ватошный ухмыльнулся, потирая ладони.
- Не греши, Тесак! Кабы тебя закладкой аль кистенем лупанули, ты б не стоял столь героически против троих обломаев, ладило б тебя на осину.
Во избежание недоразумений, да и чтобы не наболтать лишнего, Затескин перевел беседу на другое:
- О "раках", которые по первому этажу, мне все понятно, а вот чего нищеброды тут шарятся, я из трактира еще наблюдал.
Куренок оживленно улыбнулся, поскреб грязными ногтями щеку со шрамами и сообщил:
- О-о, Тесак, нищая братия - фартовая стихия! Ты в масть ее помянул. Кто на Хитровке ныне этим промыслом еще кормится? - снова, чтобы проверить москвича, спросил он.
- Да кто же-с? "Странники" с Румянцевского дома наиболее успешные, им пока подают православные. Митя-монах вон, Культяпый, Досифей Клюка. Митя-монах, правда, и у нас с Косопузым на подхвате, бывало, потел, - валил Затескин в кучу всех хитровцев, которых когда-то использовал или хотя бы прикрывался их именами в сыщицких целях, чтобы при возможном выяснении всего этого Куренком через его московских дружков не попасть впросак.
- Не бывает Митя в Оптиной-то? - показал Куренок, что хорошо знает то, о чем его спрашивает.
- Видать, бывает, раз весточки передавал от старца Аристоклия Афонского.
- Какие же? - заинтересовался Ватошный.
Затескин вспомнил, что ему Митя-монах и вправду говорил:
- В победу Белой армии старец не верит, но и то сказал: "Россия еще будет спасена. А пока будет много страдания, много мучения. Вся Россия сделается тюрьмой".
- Эге! - торжественно воздел кривой палец Куренок. - Святой старец глупого не скажет: все должны отсидеть! - Он закурил и продолжил о давешнем: - Известно ль тебе, Тесак, какие у нищих существовали старинные артели? Бывали на Руси такие братства, как целые нищенские цеха. Рассказать что ли?
- От Мити-монаха не слыхал я такого.
Куренок, видимо, севший на любимого конька, небрежно дернул рукой с папироской.
- Какое понятие о том может быть у Мити? Он как церковной рванью был, ею и остался. Ты послушай меня - как я есть зеленые ноги, - указал он этим определением на себя, бывалого, что не только, дескать, каторгу прошел, а и бегал оттуда. - В тех цехах выбирался начальник, то есть цехмистр с особенными правами согласно обычаям.
- Это откуда ж такой порядок взялся? - заинтересованно спросил Затескин.
- Взято с европ, конечно, а было в Минской губернии лет сорок назад, там самая близь западная. Да-а, каждый член цеха именовался "товарищем"...
Затескин и Филька дружно захохотали.
- Честное варнацкое слово! - поклялся Куренок. - Оттуда, видать, краснопузая голь и стала это словцо использовать... Да-а, для вступления в тот цех всяк должен был быть иль увечен, иль инвалид. Обязан был походить учеником у нищего во звании "товарища", вписывался в специальную тетрадь и вносил в цеховую братскую кружку определенную плату. Учились обычно шесть лет, платили кажный год шестьдесят копеек. Присвоение ученику звания товарища происходило с особой церемонией. В собрании нищих цехмистр экзаменовал молодого в знании молитв, нищенских песнопений и ихнего тарабарского языка. Потом ученик кланялся и целовал руку каждому из старших, после чего садился за общий стол, а в таких случаях полагалось застолье, уже полноправным товарищем.
- Научили господа нищие "товарищей" революции на свою голову, теперь и подавать им некому, - проворчал Затескин.
- Разве ж то, что большаки удумали, тем братским приходило в голову? Нищие по уму все делали. Цехмистр избирался на неопределенное время и в основном из слепых, он собирал цех на обсуждения, для наказания виновных. Раньше с той "правилки" пороли, потом за провинность больше причиталось покупать воску для братской свечи. А самым позорным было, когда обрезали торбу, суму-то, лишался тем самым нарушитель права на нищенство. Для хранения общих сумм избирался ключник. Сбирались же обсудить что да как обычно иль в понедельник первой недели Великого поста, иль к Троицыну дню. В этот праздник ставилась в церкви новая братская свеча.
- Все у них шло благолепно, с церковным благословением, - отметил Затескин.
Ватошный же заметил уныло:
- Это все Куренок и тут прививает не только нищим, а и ворам артельным.
- А чем плохо, когда по порядку все идет? - зыркнул на него главарь, только-только закладывающий в этом мрачном лиговском доме азы организованной преступности
- Можешь устроить меня на своей "долушке"? - спросил Затескин у Куренка.
Тот в последний раз изучающе посмотрел на Тесака.
- Для надежного "залетного" всегда пожалуйста.
- Можешь не сомневаться, - отвечал сыщик, - я человек мертвый: ткни ножом - кровь не пойдет, а притом и из воды сухим вылезу.
+ + +
Господин Орловский после донесения Затескина о его вселении к Куренку попытался проделать брешь в преступный мир со своей стороны. Для этого он повел в "Версаль" Мари Лисову, собираясь ее выставить дамочкой, близкой к московским уголовным кругам.
В кабаре Орловский прошел с Мари в свой обычный кабинет. Там он распорядился официанту Яшке пригласить к ним для беседы замеченную агентурщиком в зале Анну Сергеевну по кличке Брошка, для "случайной" встречи с которой они и пришли.
Стол был накрыт, когда портьера на двери кабинета шелохнулась. Вкрадчиво вступила Аня Брошка, смешавшаяся оттого, что увидела пригласившего ее господина с лихо разодетой и накрашенной дамой. Густо намазанные ресницы Аннет взметнулись, она раскрыла веер, который заходил около почти голых в декольте бугорков грудей.
- Заходите, Анна Сергеевна, не смущайтесь! - воскликнул Орловский. - Я вас позвал, чтобы как раз познакомить с Машей.
Мари подняла обнаженную руку, унизанную сегодня фамильными кольцами, с которыми после исчезновения из родового имения она не расставалась, по-свойски приглашая гостью в их компанию. У Брошки от вида неподдельных драгоценностей спутницы Орловского заняло дух, она сложила веер, приблизилась к столу и присела на кресло.
- Меня, если помните, Борис Ревский вам представлял, - сказал Орловский, наливая Ане ее любимый лафит, - величают Брониславом Ивановичем.
- Как не помнить, - охотно откликнулась Брошка, с поклоном принимая ухаживания и любезность Мари, придвинувшей к ней поближе вазу с фруктами, - вы, Иваныч, почти что "Иван", раз интересуетесь коллекционными вещичками эрмитажного класса, - упомянула она прозвище, каким иногда величают главаря шайки, который не желает выдавать свое истинное имя или кличку.
- Ну, Аннет, тогда и имечко этой женщины Маши правильно пойми, - уже на "ты" и так же иносказательно, как это принято у варнаков, дал понять ей Орловский, потому что "Машей", как и "Иваном" среди непосвященных, обычно прозывалась предводительница группы женщин-воровок.
- Во-он что, - с уважением произнесла Анька Брошка как проститутка, иногда наводчица воров, стоящая неизмеримо ниже такой особы в уголовной иерархии. - Где и как же вы, Маша, "щекотитесь"? - спросила она об уголовном промысле собеседницы и ее подопечных.
Мари распахнула свой ридикюль, откуда глянули на Брошку два маленьких тусклых револьвера.
- Сразу из двух? - что-то осмысляя, проговорила Аня, потом воскликнула: - Да ты не Машка ли Гусарка?
Теперь смутилась до пунцовых щек Мари, но Орловский мгновенно понял: Брошка потому совершенно правильно угадала, что в терактах, проведенных госпожей Лисовой в Петрограде, она стреляла в комиссаров одновременно из двух стволов. Выходило, что слава о "ночной гусарке" в Москве, так же расправлявшейся с тамошними комиссарами, уже распространилась и здесь. А такая известность в соединении с легендами о петроградских акциях Мари обеспечивала ей в уголовном мире респект, с каким можно было напрашиваться на любое знакомство, хоть с самим Гаврилой. Криминальные преступники - враги любой государственной власти, они всегда готовы протянуть руку всевозможным борцам против нее.
Теперь, как раньше резидент задумал, выдавать Мари за некую московскую Машу, руководившую воровками на погромках, не требовалось, и он, ухмыльнувшись, уточнил:
- С чего ты, Анечка, Машу так назвала?
- Гусарка-то? А хипесницы ее так величают.
"Хипесницами" кликали проституток, промышлявших тем, что они обкрадывали клиентов. Они вслед за "чистыми" воровками: карманницами, домушницами и так далее, - не занимавшимися проституцией, имели сношение с ворами и громилами и вообще с "деловым" и, значит, могли общаться с петроградскими гаврилками или что-то знать о них. Эта зацепка, невольно слетевшая с напомаженных губок Брошки, напрямую выводила Орловского с Мари к их цели.
- Вот и славно, Аня, - взяла инициативу на себя Мари, - а мне как раз надо поговорить с этими девицами.
Она открыла коробку с длинными дамскими папиросами и предложила их Брошке. Та вытащила пахитоску и прикурила ее от спички Орловского.
- За здоровье милых дам! - провозгласил разведчик, вставая.
Он чокнулся сначала с Аннет, потом с Мари и галантно выпил только после того, как дамы осушили свои бокалы.
Анна Сергеевна затянулась папироской и решительно произнесла:
- Нравишься ты мне, Маша! Я тебя познакомлю с хипесницами, - пообещала Брошка и, зачарованно пялясь на кольца Мари, попросила, робко указав пальчиком: - Дай померить то, с бриллиантами. Они настоящие?
- У меня все настоящее, вплоть до свинца, - шутливо проговорила Мари, имея в виду револьверные пули, сняла с руки и передала ей понравившееся кольцо.
Брошка, помешанная на бижутерии, драгоценностях, стала расспрашивать, трогать, просить померить другие кольца Маши Гусарки, пока та не напомнила:
- Где же я могу увидаться с твоими знакомыми?
- Ой, так их сразу две сегодня здесь кавалеров ловят: Танька Черная и Гуня. Танька невезучая, она как на хипесничество встала, так и попалась, только недавно из острога вышла. А Гуня - завзятая, вряд ли влипнет, не гулящей, а только воровкой себя считает. Она клиентов никогда не доводит до постели. Опаивает вином с "малинкой" - с порошочком-то, да чистит сонными. Бывало, что и не просыпались... Я девок сейчас позову, ежели не смылись еще.
Она отпила из бокала, заблаговременно наполненного Орловским, и выбежала.
Тот с улыбкой сказал Мари:
- Я ухожу, не могу присутствовать при интимном дамском разговоре.
Орловский оставил ей деньги, вышел в зал, сделал распоряжение Яше обслуживать дам по высшему классу и удалился.
Приглашенные Брошкой девицы впорхнули в кабинет, обрадовавшись девичнику, на котором можно без церемоний. Гостьи вызвали Яшку и стали заказывать всякую всячину наперебой, исподволь рассматривая Машку Гусарку.
Наконец жгучая брюнетка Таня Черная томно обратилась к Мари:
- Мадамочка, угостите папиросочкой.
- Пожалуйста, дамы, - пригласила Мари всех и спросила Черную: - Вы - Таня?
Та выпустила облачко дыма из щели тонкогубого рта и подтвердила:
- Ага, меня Танькой Черной фартовые зовут, а фамилия моя Зобовская. Я иногда ее забываю, потому что много их переменила.
- Зачем же? - поинтересовалась Мари.
- Наше ремесло такое.
Весьма полная Гуня, прозванная так за гнусавость голоса, не выдержала ее похвальбы как заслуженная хипесница:
- Какое у тебя ремесло, если ты в нем без году неделя?
- А ты меня не задевай! - скривила губы Черная. - Не знаешь, с какими кавалерами я гуляла, на отдельной фатере жила.
Верткая, подливающая всем Брошка погасила ссору, вежливо обратившись к Черной:
- Как же ты попала в острог?
Танька нервно повела оголенным плечом.
- Пустяк. Бока рыжие с цепочкой, - по-воровски назвала она золотые карманные часы и обратилась к Мари: - Ах, мадамочка! Вот я такая глупая, не поверите. Влюбилась. Армяшечка, такой душка, глаза-огонь, одет прилично, запонки золотые, костюм аглицкий. Шик! Влюбилась по уши, и он ничего не жалел для меня... Только ремесло проклятое сгубило. Заснул он. А я не сплю, бока рыжие его не дают мне покоя. Не вытерпела, встала, оделась, ухватила часы да бежать. Только из дверей, а он меня - цап. Засыпалась...
Опьяневшая Брошка тряхнула кудельками и неожиданно запела:
Я на бочке сижу,
А под бочкой мышка,
Пускай белые придут,
Коммунистам крышка!
Она закурила, обвела глазами смолкнувших подружек по застолью и проговорила совсем складно, употребляя выражения, которых нахваталась, будучи поклонницей Есенина и заядлой читательницей бульварных романов:
- Каждая женщина в любовном деле должна быть подобна эротической поэме, дышащей огненным жаром и страстью. Предстает ли она перед мужчиной гордой или смиренной, всегда должна помнить, что она есть высшее блаженство, которое может найти на земле мужчина...
- Девки, поэмы... - оборвала страстный монолог Гуня, от выпитого погрузившаяся в меланхолию. - Едемте к ребятам, а то меж собой заскучаем. Колька Мохнатый в свою "долушку" звал, там даже из гаврилок один, Ленька Гимназист, будет.
Мари насторожилась, спросила Гуню:
- А я как же?
- И ты с нами! - оживляясь, пригласила та. - Мы с тобой дружбу будем иметь, ты, я вижу, своя в доску.
Гусарка сказала:
- Я о фартовых делах хотела с вами поговорить.
- Там и потолкуем, - подхватила Танька, истомившаяся в тюрьме по мужской воровской компании. - Приличные, вишь, деловые у Мохнатого в сборе, сам Гимназист от Гаврилы.
Воодушевилась и Брошка, по низкому своему ремеслу не смевшая в одиночку, без приглашения уголовных появиться на той или другой "хазе". Однако с такими приятельницами, как Черная, Гуня и сама Машка Гусарка, ей все "долушки", "раи", "заводиловки", "хаверы" Петрограда были открыты.
Все же с хитрованством, выработанным долгой службой осведомительницы, Брошка проговорила, словно нехотя соглашаясь:
- Ну, едемте. Всегда на руки найдутся муки.
|
|
| |
|
