В.Черкасов-Георгиевский. Роман "РУЛЕТКА ГОСПОДИНА ОРЛОВСКОГО". Часть II. ХИТРОВКА
Послано: Admin 14 Ноя, 2011 г. - 20:35
Литстраница
|
Глава вторая
Самая выдающаяся в центре России подпольная организация, сумевшая поднять антибольшевистские восстания летом 1918 года в Ярославле и Рыбинске, захватить Муром и Ростов, - "Союз защиты Родины и свободы", - была создана Борисом Викторовичем Савинковым в феврале этого года. Штаб-квартира "Союза", насчитывающего приблизительно пять тысяч офицеров, находилась в Москве, а его отделения располагались в 34 городах, в том числе - в Петрограде, Казани, Калуге, Костроме, Челябинске, Рязани.
В Москве, где в боевых отрядах савинковцев было четыреста офицеров, в определенные дни даже устраивались смотры. Члены организации, опознаваемые по знаку на одежде, в назначенное время по одному проходили мимо условленного места. Действовала савинковская конспирация, благодаря которой ни один из руководителей "Союза" не был арестован, а сам Борис Викторович всегда успевал покинуть явочную квартиру за полчаса до того, как туда врывались чекисты. Рядовые члены "Союза" не могли знать больше трех-пяти соратников.
Виктор Глебович увидел Савинкова на его любимом месте встречи со своей агентурой в сквере у Большого театра, о чем незадолго до этого Орловский узнал от связного савинковца в Петрограде. Борис Викторович в расстегнутой бекеше, из-под которой виднелся полувоенный френч, сидел на лавочке, подставляя весеннему солнцу такое же большелобое лицо, как у Орловского. Пронзительными, широко расставленными глазами он издалека приметил и мгновенно узнал Виктора Глебовича.
Орловский поравнялся с его скамейкой, отрывисто бросил ему вполголоса, глядя в другую сторону:
- Нужно увидеться.
- Сегодня в семь вечера: Молочный переулок около Зачатьевского монастыря, дом два, квартира семь, - таким же манером ответил Савинков.
К Молочному переулку, находившемуся в районе Остоженки, Орловский пришел заранее. Медленно пробираясь монастырскими закоулками, держась дощатых заборов местных домов, он по привычке разведчика предварительно понаблюдал за нужным ему угловым трехэтажным зданием под номером два. Сегодня на эту явку собирались штабные "Союза", и резидент Орги узнавал некоторых из них.
Легким быстрым шагом по переулку прошли сам Савинков с секретарем, казначеем организации Клепиковым, на котором была серая шинель и фуражка. Затем от Зачатьевского показались в отлично сшитой шинели и заломленной набок офицерской папахе полковник Страдецкий, отвечавший за связь с Добровольческой армией, и шагавший рядом начальник штаба "Союза" полковник Перхуров, в кепке и порыжевшей рабочей тужурке. И невозможно было не узнать по особой офицерской стати прошагавшего вскоре за ними к подъезду дома полковника Гоппера - начальника воинских кадров савинковцев.
Последним подошел член штаба, отвечающий за разведку и контрразведку, весьма походивший, однако, на заурядного мещанина по его поношенному драповому пальто с поднятым воротником и дешевой шапке. Это был полковник Бредис, ныне командующий одной из латышских красных частей, охранявших Кремль.
Орловский выждал до назначенного часа и тоже отправился на явку. Дверь ему открыл бывший военврач Григорьев, заведующий под фамилией доктора Аксанина этой только-только налаженной из пяти светлых просторных комнат "лечебницы для приходящих больных". В гостиной за длинным столом, покрытым газетами, беседовали собравшиеся.
Савинков, сидевший в торце, кивнул Орловскому и попросил:
- Пожалуйста, подожди, когда освобожусь.
Виктора Глебовича проводили в комнату, где были свалены матрасы и пахло после ремонта обойным клеем.
Ожидая, родившийся в Рязанской губернии Орловский вспоминал свои школьные годы в единственно русской Первой гимназии в Варшаве, куда переехала его семья и где поныне проживали родители Виктора Глебовича. С тех пор ярко проявили себя гимназисты-однокашники Орловского, среди которых самым незаурядным являлся, конечно, Боря Савинков, хотя учились они вместе и со ставшим диктатором Польши Пилсудским, и с будущим сподвижником Савинкова по эсеровской боевой организации Каляевым, убийцей московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича.
Да, даже беззаветный Янек, как называли Ивана Каляева друзья из-за его сильного польского акцента, также прозванный Поэтом, испытывал к Савинкову "чувство глубочайшего восторга". Савинков и Каляев были неразлучны еще и потому, что являлись полуполяками: отпрысками матерей-полек и русских отцов, людей одинаковой профессии и должности - оба были околоточными надзирателями варшавской полиции. Отсюда единодушная ненависть сыновей - ненависть выкрестов - к великорусскому православному имперскому укладу.
Став палачами высочайших государевых и полицейских чинов, Савинков и Каляев предали своих отцов. Впервые Борис попал в тюрьму за участие в беспорядках, будучи второкурсником юридического факультета Петербургского университета вместе со своим старшим братом, тоже студентом. Потом брат Бориса покончил жизнь самоубийством в сибирской ссылке. А их отец-полицейский, узнав об аресте сыновей, не перенес унижения и позора, сошел с ума и вскоре умер.
Орловский же после окончания гимназии учился юриспруденции в Варшавском университете. В студенческие годы, досрочно сдавая экзамены, он сумел съездить в Соединенные Штаты Америки, где прошел дополнительный курс по криминалистике, уголовной регистрации, постановке учета в следственной сфере.
До возобновления Орловским его нынешних связей с Савинковым последний раз он видел Бориса в Варшаве в 1906 году. Тогда Орловский, комиссованный по контузии во время русско-японской войны, служил в Польше судебным следователем, а Савинков подготавливал убийство своего товарища Татарова. Тот осмелился обвинить в провокаторстве руководителя боевой организации их эсеровской партии Евно Азефа, во что Борис Викторович не хотел верить, хотя это после расправы с Татаровым подтвердилось. О таких вещах при той случайной встрече стоящие по разные стороны баррикады однокашники, конечно, не говорили, а Орловский потом подсчитал, что гимназический друг Боря принимал участие в двадцати семи террористических актах...
Наконец после окончания собрания в комнату вошел Савинков, крепко пожал Виктору Глебовичу руку и произнес с усмешкой:
- Пока лечебница здесь не открыта, а вот начнет она работать, появятся пациенты и собираться будет небезопасно. Бог знает, какие больные станут навещать наших врачей!
Орловский рассказал о петроградской подпольной жизни, о продолжавших действовать белогвардейских организациях "Союз реальной помощи", "Черная точка", "Все для Родины", "Белый Крест" и других:
- ...Имя им легион. Из-за полного безденежья этих групп, группок все их дело главным образом выражается в переправе добровольцев на Дон, Волгу и редко - к союзникам на Мурман. Работа с каждым днем усложняется, все большее число людей не доезжает до места назначения. Становится ясным, что при таком положении вещей подобная деятельность должна прекратиться, иначе новые провалы не заставят себя ждать. В декабре было разгромлено монархическое "Русское Собрание" Пуришкевича, в руки большевиков попали генералы Аничков, Сербинович, штабс-ротмистр барон де Боде, герцог Дмитрий Лейхтенбергский. В феврале разоблачена "Организации борьбы с большевиками и отправки войск Каледину", ее четыре тысячи подпольщиков провалил чекист, выдававший себя за бывшего офицера, в марте арестована верхушка "Союза Георгиевских кавалеров"...
Савинков прервал скорбное перечисление поражений антибольшевистского сопротивления:
- Мне, Виктор, пришлось тут столкнуться с одним из специфических продуктов революции - специалистами по организациям, смотрящими на это дело как на ремесло, дающее хороший заработок. Имеется немало ловких молодых людей, которые ухитряются одновременно участвовать в организациях, преследующих диаметрально противоположные цели. Они получают деньги и от немцев, и от французов. Многие из них в то же время состоят на службе у большевиков, чтобы застраховать себя от всевозможных случайностей! Говорить о каких-либо убеждениях здесь не приходится. Тип этот получил очень широкое распространение. Наиболее зловредная часть этих субъектов попеременно комплектует то Чеку, то нашу контрразведку, пороча Белое Дело.
Орловский кивнул и добавил:
- Этот сорт людей составляет и шайки разбойников вроде пресловутого "Ордена офицеров-монархистов" в то время, как в Москве существует серьезная белая организация "Орден романовцев". Однако иногда приходится переигрывать этих перевертышей, чтобы использовать их "втемную", - он имел в виду своего "бело-красного" агента Бориса Ревского.
Затем Виктор Глебович изложил историю о раке Александра Свирского, подчеркнув, что при розыске саркофага в Москве пока может рассчитывать лишь на собственные силы.
Савинков не обратил на это внимание, промямлив в ответ что-то невразумительное и скоро свернул беседу.
Так что прав был Эдуард Вакье, убеждавший Виктора Глебовича, что нужными помощниками для розыска святых мощей не разжиться ему у Савинкова!
+ + +
На следующий день пришлось Орловскому отправиться за помощью в Московский уголовный розыск.
Его начальника Розенталя застать не удалось, так как тот был на очередном совещании в высоких комиссарских кругах. Принял петроградского председателя 6-й уголовно-следственной комиссии заместитель начальника Флегонт Спиридонович Ахалыкин. Сразу распознавался в нем старый заводской рабочий по рукам с узловатыми пальцами, с черноватыми ногтями, в которые въелась металлическая пыль.
Ахалыкин, дымя зловонным самосадом, нацелился глазом в удостоверение Орловского, затем привстал из-за стола и крепко стиснул протянутую руку гостя с возгласом:
- Пламенный привет от московской рабоче-крестьянской милиции!
Виктор Глебович уселся напротив него в кресло с витыми ножками и округленной спинкой, обитой кожей, наверняка из кабинета высокого имперского лица. Ахалыкин протянул посетителю бумагу, которую только что читал.
- Гляди, товарищ Орлинский, в какой обстановке приходится выполнять задание партии.
Это был протокол, составленный мужиками подмосковного села:
"15 марта мы, общество, преследовали двух хищников, наших граждан Никифора Андреевича Пыжикова и Арсения Сергеевича Трофимова. По соглашению нашего общества они были преследованы и в тот же момент убиты".
Далее шел перечень некоего уложения о наказаниях, выработанного уже обольшевиченным деревенским "обществом":
"- Если кто кого ударит, то потерпевший должен ударить обидчика десять раз.
- Если кто кого ударит с поранением или со сломом кости, то обидчика лишить жизни.
- Если кто совершит кражу или кто примет краденое, то лишить жизни.
- Если кто совершит поджог и будет обнаружен, то лишить жизни".
В бумаге имелось и описание поимки с поличным двух воров, которых немедленно "лишили жизни". Первому разбили голову безменом, пропороли бок вилами, потом мертвого раздели догола и выбросили на проезжую дорогу. С неменьшей изобретательностью расправились и со вторым.
- У нас трудящиеся тоже чего только не выдумывают, - в тон ему проговорил Орловский. - Как у вас дела идут с товарищем Розенталем?
Флегонт Спиридонович немного замялся, но бодро ответствовал:
- Во-первых, весь личный состав подразделили на группы: инспекторы, субинспекторы, агенты, то ись рядовые сотрудники. Уделили большое внимание оценке их труда. Каждый сыщик обязан иметь не менее пятнадцати процентов раскрываемости, иначе подлежит увольнению. Сотрудники, имеющие более семидесяти пяти процентов раскрываемости, поощряются пайком.
- И много таких?
Ахалыкин разгладил торчащие снопами, желтые от табака усы и сплюнул под стол.
- Да ни одного! Юнцов ведь понабрали, их режут как поросят. Опытных-то сыскных повыгоняли всех после побега начальника уголовки Маршалка.
- Шкурой Маршалк оказался?
Лицо пролетария смягчилось.
- Не могу помянуть только плохим словом этого контрреволюционера. Он нам картотеку преступников спас. В октябре-то толпа анархистов, черногвардейцев то ись, да бандитов в это здание вломилась, давай папки во двор в костер таскать. Карл Петрович Маршалк поднял людей, дал отпор им, сам карточки из огня вытаскивал голыми руками.
Орловский стал описывать ему цель своей командировки, представляя ее как поиск в Москве похищенных из эшелона с изъятыми драгоценностями екатерининских серег с изумрудами и "Сапфира-крестовика", привезенных сюда членом банды Гаврилы Степкой Кукой.
Ахалыкин перебил его:
- Неужто тебя, начальника, лишь из-за сережек да камешка в Москву послали?
Разведчик не растерялся:
- Непростые это драгоценности. Не случайно их в Москву тем эшелоном везли, - он для пущей конспиративности оглянулся на дверь, чтобы показалось убедительнее. - Их, понимаешь, супруга самого товарища Троцкого в Эрмитаже еще заприметила и пожелала себе к нарядам.
Глубокомысленно кивнув, Ахалыкин уважительно пробасил:
- Ну да, она же возглавляет Отдел музеев Главнауки... А почему на нашу территорию прислали искать тебя, петроградского?
- А ты найдешь со своим Розенталем и молокососами, про которых сам только что сказал? Украла банда петроградского Гаврилы, нам это из ВЧК и приказали расхлебывать. Я третьего дня, как только прибыл в Москву, по данному вопросу сразу явился к товарищу Дзержинскому на Лубянку.
- Неужто сам Феликс Эдмундович этим интересуется?
- А то! Да мы с ним старые знакомцы, я ж с ним в нашей партии на Речи Посполитой ще до девятьсот пятого года робил, - добавил он умышленно с польским акцентом.
Ахалыкин от безмерной почтительности загасил самокрутку, хлопотливо смел со стола упавшие крошки махры.
Орловский продолжил:
- Ты говоришь: сережки да камешек! О них сами товарищи Троцкий и Дзержинский думают. Чем твое учреждение может мне помочь в их сыске?
Флегонт Спиридонович развел руками.
- Только картотекой, которую Маршалк отбил. Если через Куку или еще как-то на московских жуликов выйдешь, приходи. А так чем я тебе помогу, когда сам ни ижицы не петрю в сыске? Сотруднички же наши больше мечтают не уголовников ловить, а уцелеть от финарей при облавах на Хитровке да Сухаревке.
- Тогда, Флегонт Спиридонович, давай так сделаем, чтобы и мне было хорошо, и ты разделил славу этого розыска, коли удастся. Товарищу Троцкому и товарищу Дзержинскому надобно угодить тут, в Москве, а мне требуется оправдаться и в Петрограде перед главным там товарищем Зиновьевым. Вышло так, что в Олонецкой губернии от нас неподалеку реквизировали чекисты удивительной красоты саркофаг чистого серебра святого Александра Свирского и послали его в Москву эшелоном, на каких вывозят нынче музейное барахло из Питера. А этим именно саркофагом у нас заинтересовался товарищ Зиновьев. Вызвал меня перед командировкой и говорит: "Ты Феликсу Эдмундовичу друг. Будешь в Москве, попроси его мне этот саркофаг обратно вернуть".
У Ахалыкина, который на своей должности уже научился всех подозревать, загорелись глаза, он привстал и ехидно проговорил:
- Здорово у тебя, дорогой товарищ, получается. Троцкий, Дзержинский, а теперь и товарищ Зиновьев... Если у тебя такие друзья, чего ж ты сидишь мелким начальником в Петрограде?
Резидент будто с обидой поглядел на него и предложил:
- Позвони-ка в "Националь" и попроси так: "Можно товарища Орлинского из номера товарища Дзержинского?"
- Чего-о?
Орловский сам поднял трубку телефонного аппарата на столе и велел телефонистке соединить с "Националем". Когда портье гостиницы откликнулся, передал трубку Ахалыкину, взял отводной наушник, чтобы вместе с ним послушать ответ.
Портье уважительно отвечал:
- Товарища Орлинского в указанном вами номере сейчас нет. Он удалился в город после завтрака. Я с удовольствием передам товарищу Орлинскому все, что вы пожелаете.
- Спасибо, не надо, - ошалело буркнул милиционер и дал отбой.
- Так вот, Флегонт Спиридонович, товарищу Дзержинскому при первой нашей встрече я ничего не сказал о саркофаге Александра Свирского. Почему? Потому как не знаю, куда его загнали после разгрузки эшелона в Москве. Феликсу Эдмундовичу надо дать точную наводку, как фартовые выражаются, чтобы он распорядился о возврате саркофага в Петроград. Предлагаю тебе такую комбинацию. Я своими силами ищу в Москве сережки и сапфир, а ты - след саркофага. Найду драгоценности, отрапортую начальству, что ты мне в этом активно помогал. Включишь эти операции в свой зачет, поднимешь раскрываемость.
Ахалыкин, насупившись, лихорадочно соображал, не надувает ли, не подстраивает ли провокации шельма-петроградец в деле, где замешаны первейшие комиссары республики?
Он уточнил:
- Чего ж ты Феликсу Эдмундычу за Свирского этого не сказал? Он лишь моргнул бы и враз его отыскали.
- Нехорошо было мне, Спиридонович, так использовать дружеское расположение товарища Дзержинского. Есть тут некоторая тонкость. Саркофаг-то сами чекисты изымали; для своих нужд, возможно, в Москву перевозили, а я в их епархию за ним полезу? Ты ж, как и я, бок о бок с этими в кожанках работаешь, должен их знать: могут заартачиться, подвести меня под монастырь.
- А почему же товарищ Зиновьев напрямую не обратился к Феликсу Эдмундычу? - не сдавался Ахалыкин.
- Ты не слыхал? Не ладят они. У них раздор до того дошел, что Зиновьев через левых эсеров и наш комиссариат хотел в Питере Чеку закрыть.
О таких высочайших разногласиях Ахалыкин не смел не только что рассуждать, а и думать.
Он пошел на попятную, залепетав:
- Извиняй, извиняй, дорогой товарищ, за въедливость! Что с мастеровщины взять! Будет тебе полная информация по тому саркофьяку. На такой сыск мои инспектора только и способны. Ты мне напиши, как эта серебряная штука правильно называется, когда и откуда ее на Москву доставляли. Ну, и меня не забудешь перед начальством, я надеюсь, при завершении сыска камешков.
Орловский написал ему на листе приметы раки и ее путь из монастыря, пообещав напоследок:
- Я со Степки Куки не слезу. Мы с тобой общими усилиями поможем передовым товарищам нашей партии и свой интерес не обойдем.
|
|
| |
|
