МЕЧ и ТРОСТЬ
30 Ноя, 2021 г. - 04:01HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· Современная ИПЦ
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Развал РосПЦ(Д)
· Апостасия
· МП в картинках
· Распад РПЦЗ(МП)
· Развал РПЦЗ(В-В)
· Развал РПЦЗ(В-А)
· Развал РИПЦ
· Развал РПАЦ
· Распад РПЦЗ(А)
· Распад ИПЦ Греции
· Царский путь
· Белое Дело
· Дело о Белом Деле
· Врангелиана
· Казачество
· Дни нашей жизни
· Репрессирование МИТ
· Русская защита
· Литстраница
· МИТ-альбом
· Мемуарное

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
Книга К.Н.Леонтьева "Отец Климент Зедергольм, иеромонах Оптиной Пустыни" с выделением текста В.Г.Черкасовым-Георгиевским
Послано: Admin 14 Окт, 2011 г. - 18:26
Богословие 

Мне кажется, что посещение Афона окончательно решило дальнейшую судьбу Зедергольма. Беседы с духовниками свято-горскими, с пустынниками и замечательными настоятелями афонских обителей должны были оставить в уме и сердце верующего молодого человека неизгладимый след. Вот что он сам записал в книге посетителей монастыря Руссика:
 
"С 23 июня по 16 июля провел я на Святой Афонской Горе и утешался духом, что ее святые обители представляют неисчерпаемую сокровищницу церковной древности и святыни и образцы такой строгой монашеской жизни, которая считается невозможною в других местах, что на жребий Матери Божьей люди разных племен и народов работают во славу Божию и что один из величайших современных подвижников афонских принадлежит, в поучение всем, народу малочисленному и не громкому в истории гражданской. Благодарю Господа и Матерь Божию, что я сподобился здесь наслаждаться лицезрением и беседами подвижников, подобных тем, о которых повествуется в "Четьях-Минеях", и блаженных очевидцев и родных новых мучеников, пострадавших за веру в наше маловерное время. Благодарю святую Пантелеймонову обитель за оказанное мне в ней радушное гостеприимство и христианскую любовь и прошу всех святых отцов афонских помолиться, чтобы все виденное и слышанное мною здесь послужило на пользу грешной душе моей".
 
Мне иногда думается, что отец Климент даже ко мне с первого раза лично расположился за то именно, что я тоже восхищался Афоном и его обителями. Мы познакомились летом. В семи верстах от Оптиной, в лесной глуши, есть дача, на которую ездит иногда отдыхать от многолюдства давно уже изнемогающий оптинский старец, отец Амвросий. Там на небольшой зеленой лужайке построена простая, чистая и просторная изба: в ней по нескольку дней проводит от времени до времени отец Амвросий. Люди, однако, и там находят его. Когда я посетил в первый раз Оптину, я должен был ехать на эту дачу, чтобы передать духовнику письма, которые у меня были к нему с Афона. Вокруг избы на лугу уже было довольно много народа: монахи, крестьяне, крестьянки, монахини, дамы. Длинные жерди на столбиках были заложены со всех сторон, чтобы все разом не теснились к старцу и не мешали ему беседовать тихо с тем, кого он уже позвал.
 
Все терпеливо ждали: иные сидели на траве, другие стояли, облокотившись на жерди, в надежде, что старец, проходя мимо, благословит их или скажет хоть два какие-нибудь слова. Многие, имея какое-нибудь дело, желали только одного, чтобы при начале этого дела старец молча перекрестил их. Больше ничего. Для этого многие приходят издалека.
 
Было очень жарко. Болезненный старец в это время ходил тихонько по лугу под большим полотняным зонтиком и разговаривал с каким-то мужиком. Они беседовали долго. Когда очередь дошла до меня, то старец, уже утомленный ходьбой, позвал меня в комнату, и там я увидал пред собою монаха небольшого роста, белокурого и с чрезвычайно приятным и веселым лицом. Это был Зедергольм; я о нем слышал еще на Святой Горе; мы познакомились и пошли вместе ходить в тени деревьев. Тут я говорил ему много об Афоне, о Турции, о греко-болгарской распре. Отец Климент слушал меня, прерывая, расспрашивая, соглашаясь, и на лице его, я помню, блистала такая радость, что я никогда этого светлого выражения не забуду. Я, кажется, всеми этими рассказами и мнениями подкупил его в мою пользу, и мы стали почти сразу друзьями. Я помню, он не раз говорил мне потом с выражением сильного чувства: "Да! Вы были тогда как бы обвеяны Святыми Местами!"
 
Вот ему что нравилось! Не я сам, может быть, ему нравился, а тот мысленный воздух, который я принес с собою, возвратившись из Турции.
 
Я не стану выписывать сюда из краткого дневника отца Климента, где именно он был на Афоне, в каких обителях, каким святыням поклонялся; не стану перечислять всех лиц, с которыми он виделся или с которыми говорил. Дневник его очень краток; это скорее конспект для памяти, по которому сам хозяин его мог бы составить позднее хороший отчет о своем путешествии; обо всем почти сказано кратко, только для себя; но материал сам по себе так обилен, что и эти сухие выписки заняли бы здесь слишком много места.
 
Подробнее всего записаны у него беседы: с грузином, восьмидесятилетним старцем Иларионом, знаменитым подвижником; с другим Иларионом, греком, иеродиаконом Руссика, и с отцом Анфимом, болгарином, игуменом Зографского болгарского монастыря. С грузином Зедергольм беседует о высших вопросах: о монашестве, о подвигах, советуется с ним. С греком он говорит о состоянии Великой Церкви2, о преобразованиях, которые тогда имели в виду в Царьграде. С болгарином он рассуждает о греко-болгарском вопросе. Все трое — люди высокой жизни. Отец Иларион (грузин), пустынник и подвижник, не уступающий отшельникам времен Великого Антония и Онуфрия; отец Анфим (болгарин) примерный, превосходный игумен; иеродиакон Иларион, грек, преданный России, добрый, прямой, правдивый, оставшийся верным своим высокохристианским убеждениям, даже и во время печальных национальных распрей последних годов на Афоне.
 
Зедергольм всех их видимо чтит, всех их внимательно слушает и тщательно записывает их речи в свой дневник, но пустыннику Илариону он ничего не возражает, он только благоговеет пред ним, в беседах же с болгарином и греком он точно так же, как и в разговорах своих с разными лицами в Константинополе, является нередко "plus royaliste que le roi".
 
В разговоре с зографским игуменом отцом Анфимом о греко-болгарской распре Зедергольм является защитником греков или, вернее сказать, Цареградской Патриархии. Для него важно вековое учреждение, для него дорог Престол Вселенский, тот Престол, от которого и мы, русские, получили крещение и первоначальное руководство в вере. Ему мало дела до того, что этот Престол, что эта Патриархия находятся в руках греческой нации и что эта греческая нация соперничает с нами на политическом поприще. Греки, правда, и сами по себе нравились Зедергольму, он любил их язык, соединение живости и серьезности в их характере, но мне кажется, что и это расположение к нации было в нем, главным образом, основано на любви к Православию, которого греки суть самые лучшие и сильные представители в среде восточных христиан. Ему дороги были все эти древние и великие Патриархаты, воздвигнутые на Святых Местах: для него драгоценны были учреждения, а к порокам людей он основательно и дальновидно умел быть снисходительным...
 
Зедергольм, я готов согласиться, заходил уж слишком далеко в своей поддержке Патриархии; он уж слишком за Вселенский Престол боялся. Ему хотелось всячески утвердить и укрепить его. Ему больно было слышать о злоупотреблениях греков и быть свидетелем раздражения болгарского духовенства. Зографский игумен отец Анфим жаловался на греков; сам отец Анфим был человек примерной монашеской жизни, один из лучших игуменов на Афоне, умный, способный человек. Он сравнительно беспристрастен; он, например, строго осуждает другого болгарского монаха, столетнего отца Виктора, за его национальный фанатизм. Отец Виктор заходил так далеко в своей племенной вражде, что выражался так: "Если греки будут в раю, то я не желаю там быть!" Отец Анфим, приводя эти неразумные речи ненависти в доказательство того, что и его соотчичи очень пристрастны и нередко несправедливы, настаивает, однако, на том, что греческое духовенство не исполняет своих обязанностей по отношению к болгарской своей пастве. "Греки не дают хода духовным лицам болгарского происхождения; они уверяют, что в среде болгарских священников нет достаточно образованных людей, достойных быть епископами, тогда как и греческие иерархи особою ученостью вообще не отличаются. Греки берут с болгар много денег, но не тратят из них ничего на местные нужды паствы, на училища и т. п., а все отсылают в Царьград. Греческие епископы не дают себе даже труда выучиться по-болгарски; как же они могут наставлять паству!"
Отец Анфим не одобрял явных нападок болгарских старшин и публицистов на греческую иерархию; но в частной беседе сознавал, что некоторая часть обвинений основательна.
 
Зедергольм не берется опровергать частные факты, но спешит и в этой беседе обобщить вопрос и перенесть его на более широкое поприще основных интересов всей Церкви. "Не будет ли вредно, для Церкви вообще, отделение болгар от греков? — спрашивает он отца Анфима. — Это отделение не ослабит ли Великую Церковь (Константинопольскую)?" Потом он спрашивает отца Анфима. "Какой исход греко-болгарской борьбы он находит наиболее благоприятным?" Ответ отца Анфима показывает, что этот афонский монах требовал для соотчичей своих еще не многого!
 
— Пусть греки дадут нам своего независимого митрополита (экзарха), который ставил бы архиереев в Болгарии и мог бы по временам приезжать в Константинополь. Пусть болгарские епископы имеют доступ и в Синод Великой Церкви, и к Патриаршеству.
 
На Афоне Зедергольм беседовал еще с греком Иларионом (иеродиаконом) об изменениях, которые тогда вносились в административное устройство Великой Церкви. Порта, желая всячески ослабить влияние Православия, стремилась ограничить и стеснить власть Патриарха посредством усиления светского элемента в окружающем Патриарха Синоде и удалить из него так называемых геронтов. Геронтами (старцами, старейшими) называются шестеро митрополитов: Ефесский, Дерконский, Халкидонский, Ираклийский, Никомидийский и Кизический. Паства этих иерархов находилась собственно за пределами Константинопольской епархии, но жили эти митрополиты в Константинополе, как бы на подворьях среди чужой паствы, и, объезжая, с одной стороны, свои епархии, с другой — участвовали в общем управлении Патриархии и представляли собою важную опору Царьградскому центральному Престолу. Порта стремилась удалить от общих дел Церкви этих геронтов и заменить их влияние влиянием светских фанариотов, разумеется, более покорных духу времени, чем епископы. Мирские фанариоты, со своей стороны, по чувству, естественному всякому классу людей, были, конечно, не прочь приобрести побольше влияния на дела Церкви, имеющей на Востоке кроме духовного еще и народно-политическое значение, признанное правительством Многие из этих фанариотов, люди европейского образования, вероятно, находили самих себя даже более достойными вести церковно-национальные дела, чем эти "отсталые, застывшие в вековой неподвижности епископы старого духа". Русское посольство того времени почему-то также, скорее, склонялось на сторону греческих мирян, чем на сторону Патриарха. Но Патриарха и геронтов отстаивали Митрополит Московский Филарет и обер-прокурор граф А. П. Толстой. Я имею под рукой литографированную конфиденциальную записку, составленную в то время в Синоде в духе, благоприятном Патриархии и геронтам. Записка эта, данная мне на прочтение Зедергольмом и оставшаяся у меня, по всем вероятиям, составлена им самим. Несмотря, однако, на все эти возражения, геронты были удалены на второй план, и только позднее, при восшествии на Патриарший Престол Патриарха Григория VI, они снова были, по его настоятельному требованию, восстановлены в своих правах. Об этих-то вопросах, об этих реформах, об этих геронтах разговаривал на Афоне грек-иеродиакон с синодальным нашим чиновником.
 
Вот что об этом сказано в дневнике Зедергольма:
"О современных церковных делах я имел подробные разговоры со старцем отцом Иларионом. Его мысль состоит в том, что удаление геронтов, хотя отчасти оно может иметь следствия невыгодные, оправдано злоупотреблениями геронтов. Также старец игумен Герасим и иеродиакон Иларион не одобряют того, что в Болгарию архиереями посылаются не природные болгары и даже люди, не знающие славянского языка. "Как же могут они поучать свою паству?" В этом они видят главную причину неудовольствия болгар, хотя и не отвергают возбудительных действий римской пропаганды".
 
С болгарином Анфимом и с греком Иларионом Зедергольм говорил об общих церковных вопросах; внутренний же его мир, наиболее личный мир его души, раскрывается пред нами яснее, когда он в дневнике своем пишет о другом Иларионе, знаменитом старце и отшельнике.
 
Здесь он весь, как я уже упоминал, благоговение и любовь. Он записывал в дневнике свои мнения и возражения, когда касалось до других лиц; об Иларионе он только повествует и только записывает тщательно почти каждое его слово, забывая о своих мыслях при воспоминании о великом пустыннике, — Зедергольм именно в эти-то минуты является более, нежели когда-либо, самим собою, то есть человеком, желающим достичь, по мере сил, того высшего самоуничижения во Христе, которое зовется духовным просветлением.
 
Не могу удержаться, чтобы не рассказать здесь о старце. Вот выписки из дневника Зедергольма.
 
Скит Святой Анны. Первое свидание с иеросхимонахом старцем Иларионом.
 
"Отец Иларион родом из грузинских дворян. Четырех лет от роду его взял к себе на воспитание дядя его, иеродиакон, живший в пустыне безлюдной. По воскресеньям дядя уходил в город говорить проповеди, и малютка оставался один. Случалось, что подходил к келье медведь и наводил на него страх и ужас. Двадцать лет рос Иларион в глубоком уединении, а потом родные его взяли ко двору грузинских царей. Многое в придворной жизни изумляло благочестивого юношу-пустынника. "Как же это? — говорил он себе. — Ведь они христиане. Так как же они постоянно обманывают друг друга, злословят, проводят жизнь в неге и совершают другие дела, совсем не свойственные христианам?" Наконец Иларион возымел твердое намерение бросить мир и принять монашество. Но вскоре посвятили его в иеромонахи и сделали придворным духовником. Отец Иларион оказал важные политические услуги своему отечеству.
 
Впоследствии он сопровождал грузинскую царевну в С.-Петербург. Суета столичная глубоко не нравилась ему, тем более что он замечал, что духовная дочь его стала увлекаться общим примером, нарушала посты и т. д. Наконец он решился тайно уйти и удалился в 1818 году на Афон.
 
Здесь он отправился сначала в Ивер, но жизнь там не понравилась ему, и он вступил в строгий общежительный монастырь Дионисиат, но скрыл здесь свое происхождение и то, что он иеромонах. Несколько времени он провел в поварне, но после узнал его на Карее приехавший из Грузии архимандрит, и по Святой Горе разгласилось, что в Дионисиате скрывается, под видом простеца, иеромонах и царский духовник. Огорчился дионисиатский игумен и стал выговаривать Илариону. Тот, испросив прощения у игумена, возвратился было в поварню, но там его не приняли. После этого он жил в строгом уединении сначала в пирге монастырском, потом в совершенном затворе и теперь редко кого видит. Келья его от скита в расстоянии двухчасовом, на холме столь уединенном, что там не слыхать ни кузнечиков, ни других насекомых.
 
Отцу Илариону теперь восемьдесят один год. Роста он среднего, довольно плотного сложения. Черты лица тонкие и правильные. Прежде у отца Илариона были волосы густые, длинные. Он лишился их вдруг, живя в пещере. Брови темные, густые. Борода окладистая, седая. В лице выражается совершенное спокойствие духовного человека, победившего страсти. В разговоре и обращении необыкновенная простота. Отличительные свойства его — смирение, трогательное в почтенном старце, к которому все питают невольное благоговейное уважение, и ревность о славе Божией. Речь его одушевленная, сильная.
 
Кроме грузинского языка отец Иларион знает только турецкий и немного греческий. Ученик его, иеромонах Савва, переводит то, что говорит старец, с турецкого на греческий, а отец Иероним или другие — с греческого на русский.
 
Отец Иларион согласился для собеседования с нами отправиться в Руссик.
 
Отец Иероним об отце Иларионе рассказал еще следующее: в 1821 году, во время восстания греческого народа, паша был прислан смирить Афон и потребовал к себе игуменов всех монастырей. Вместо дионисиатского игумена, который побоялся идти, отправился отец Иларион. Паша, бывший родом из Грузии, вступил с ним в разговор, выразил удивление, что он пошел в монахи, потом стал хулить христианство и предложил принять ислам. Отец Иларион начал было сильно возражать, но афонские отцы остановили его и силою заставили его отойти и оставаться в задних рядах. Возвратившись в монастырь, отец Иларион рассказал все случившееся игумену, сказал, что совесть ему не дает покоя, что он остался в долгу у паши ответом на его хулы, и наконец взял благословение отправиться в Солунь, где находился паша, чтобы исповедать пред ним христианство. Пришедши туда накануне байрама, он застал много гостей у паши, который очень обрадовался его приходу, полагая, что он пришел принять ислам. Но отец Иларион пред всеми гостями стал доказывать паше истину христианства и порицать ислам. Поднялся ужасный крик, и паша был принужден приказать, чтобы отца Илариона сейчас же казнили. Его повели на площадь, и множество народа следовало за ним. Но вдруг какие-то два офицера, в богатой одежде, выхватили его, повлекли за город и, когда народ, следовавший за ними, отстал, сказали по-грузински ему, чтоб он скорее бежал без оглядки. Это были его земляки, любимцы паши, которые сказали ему, что казнь грузина-монаха будет стыд для грузинского народа и для них и что они оставят пашу, если он не помилует его. Паша предоставил им распорядиться, как они знают. Впоследствии отец Иларион с сожалением говорил о том, что он по недостоинству своему не сподобился принять мученический венец.
 
Еще рассказал сам отец Иларион при мне следующее (в день нашего отъезда с Афона). Когда его выслали из Дионисиатского монастыря, он сел под кусточком и сказал своему ученику, попу Савве: "Коли хочешь, иди куда тебе угодно, а коли хочешь остаться у меня, будем дожидаться, пошлет ли нам Бог хлеба или нужно нам умереть". Ученик не оставил своего старца. Вскоре принесли им хлеба. Потом монахи Аннинского скита, знавшие старца, отправились в Лавру, без ведома купили для него келью в Малой Анне, взяли старца под руки, повели его в его келью и положили ему в руки контракт (так называемая омология), заключенный ими за него с Лаврою. Возблагодарил старец Господа. Сидит он в келье, а хлеба нет. Наконец приходит монах из Руссика, отец Софроний, и говорит, что привез ему пшеницы десять мешков. С тех пор постоянно из Руссика доставляют старцу хлеб, и больше ему ничего не надо. Он и ученик его постоянно питаются хлебом и водою. В понедельник 11 июля отец Макарий пригласил отца Илариона пообедать с нами. Старец отказался, говоря, что день постный. Отец Макарий сказал, что если старец не будет обедать с нами, то и он не сядет. Старец согласился и ученик его сел с нами. Старец кушал и рыбу, а отцу Савве подали без масла. После узнали мы, что за то, что он покушал рыбы в понедельник, старец целый день не ел и не пил ничего и в следующий день лишил себя причастия. К себе отец Иларион строг, а к другим полон снисходительности и любви. 12 числа за обедом отец Иларион спросил: зачем нам не дают мяса? 14 числа, когда я говорил ему, что С. сильно тоскует, старец сказал, что это происходит оттого, что П. И. изнемог от продолжительного поста, и что, если бы был тут баран, он готов сам изжарить его для П. И. Мирскому человеку есть мясо не грех, сказал он. Только в пост надо потерпеть. Во вторник, двенадцатого июля, говорил я о себе отцу Илариону. Старец сказал, что познать истину Православия— великое дело. Я сказал, что дела должны быть сообразны с верою. Какие дела христианина? отвечал отец Иларион. "Он не должен иметь двух жен и исполнять другие заповеди, а совершать такие дела, как Антоний Великий, не каждому дано".
 
Еще в Аннинском скиту, когда отец Иларион видел меня в первый раз, он обратился ко мне с вопросом, улыбаясь: отчего я отпустил бороду? Не хочу ли идти в монахи? Когда я впоследствии объяснил о своих намерениях, старец одобрил их и стал говорить о трудностях жизни семьянина и мирянина. "Одно дитя глухое, другое кривое, третье хромое, четвертое хорошее, да скоро умирает. А жена — не знаю, какие теперь бывают жены. У мирянина — жена, дети, друзья, враги; а монах ничего этого не знает. В мире надо также постоянно лгать, а дьявол это любит".
 
Когда я сказал о распространении у нас итальянской иконописи и итальянского церковного пения, о разрешении на рыбу в среду и пятницу, о предпочтении еврейского текста переводу 70 толковников, о погребении иноверцев православным духовенством, о принятии латин и лютеран посредством одного миропомазания и других различиях наших от Греческой Церкви (по мнению отца Илариона, диакон может служить не причащаясь), отец Иларион сказал, что необходимо надобно все это исправить, чтобы еретики не могли попрекнуть нас, и, исправив у себя, исправлять что следует и в Константинопольской Церкви. Если к этим исправлениям и другим полезным мерам можно даже понудить наших преосвященных посредством Царской власти, то и это считает отец Иларион полезным для Церкви. Пусть восторжествует всегда истина, на чьей бы стороне она ни находилась. Удалив недостойного архиерея, мирская власть не унижает Церковь, а охраняет ее. Всякое послабление вредно, если дело касается пользы Церкви. Господь любит ревнующих о славе имени Его. Обо всем, что требуется для блага Церкви, нужно свидетельствовать дерзновенно хоть бы и мирянину пред архиереем и по силам заботиться неослабно. Если же мы сделаем все, что зависит от нас, а усилия наши не увенчаются успехом, то мы можем скорбеть, как скорбел Иеремия, но не чрезмерно, зная, что дела наши записаны на небесах, и предоставляя судьбы мира Промыслу Божию. В Персии, где апостолы насадили христианство, не осталось ни одного христианина. Как голубица Ноева принесла ветку, означающую милость Божию, так и мы должны полагать пред архиереями и пред кем следует полезное предложение. Если примут — хорошо. Если не примут — мы сделали свое дело. О разрыве с греками отец Иларион полагает, что его страшатся греки больше нас. Когда мы сказали о распространении в России книг кощунственных и т. д., старец сказал, что и этому надо противиться по силам; потом присовокупил, что, слыша это, жалеет, что ушел из России. "Мог бы я жить близ Киева, питаться хлебом и водою и не знать ничего, что делается там, а слышать это теперь — для меня тяжкий канон". Старец, видимо, огорчился глубоко.
 
Старец редко выходит из своей кельи; для нас он решился посетить Руссик, так как беседа наша касалась исключительно дел церковных. Он оказывал нам благоволение".
 
Прибавлять ко всему этому, кажется, нечего. По всем вероятиям, ничто так не утвердило Зедергольма в желании стать монахом, как поездка на Афон и беседы с отцом Иларионом.
 
Через два года, по возвращении из этой командировки, Зедергольм вышел в отставку и поступил в послушники Оптиной пустыни.

 

Связные ссылки
· Ещё о Богословие
· Новости Admin




<< 1 2 3 4 5 6 7 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют.