В.И.Лихоносов "ОДИНОКИЙ ПОКЛОН" -- часть II эссе "Русская трагедия" о белом герое А.Г.Шкуро (Шкура), еще с чина хорунжего в 1909 году, его отце из Екатеринодара и святом добровольческом, казачьем
Послано: Admin 01 Июл, 2011 г. - 16:40
Белое Дело
|
+ + +
Послужной список
Закрывшийся наглухо в своей квартире историк передал всё-таки нашему общему другу Фёдору сигнал, что я простаиваю в почтении не у того дома: надо пересечь улицу Карасунскую и застыть перед номером 53, это и будет собственный дом гласного городской думы, есаула Григория Фёдоровича Шкура; сюда к решетчатым ставням и приводил нас сорок лет назад Василий Афанасьевич.
На сей раз я взял в провожатые усатого архивариуса Шкуро. Не буду больше подозревать и тайно разбираться, родня он или нет генералу, история наша тяжёлая, семьи были большие, кто-то и уцелел.
Дом этот повыше, покрупнее. Зайти бы внутрь, взглянуть на потолки, на размер комнат, ступить на порожки, обсмотреть двор. Миновал целый век. Полвека я в этом городе. Старожилам к моему приезду было и по восемьдесят лет, и побольше, тогда бы и спрашивать. Но я, будущий автор романа о Екатеринодаре, в молодые ветреные годы историю в уме не держал.
Мы постояли на другой стороне улицы. Тихо переговаривались.
В мгновение созерцания жилища чужой жизнью прожили мы, цепочкой связались годы, месяцы на Кубани.
─ А ну давайте поперебираем, ─ предложил я, ─ при каких наказных атаманах жил Григорий Фёдорович.
─ Он родился 17 ноября 1852 года. Пчёл тогда держали в городе, восемьсот колодок, представляете? Сейчас ни одна птица не пролетит, не то что пчела. При каждой хате сад. Толстые дубы всюду росли. Город как в густом лесу. А покидал в старости Екатеринодар навсегда, уже трамваи бегали. Горцы из-за Кубани нападали, детей и лошадей воровали. Жил, значит, так сказать, при атаманах Кухаренке, Филипсоне, графе Сумарокове-Эльстоне, Кармалине, Маламе, Шереметеве, при Дондукове-Корсакове, ну и при Бабыче… Родился ─ десять тысяч всего проживало.
─ Какая тишина была. Этого теперь никому не представить: прозрачные Карасуны, пробуждение с птицами. Хор лягушек.
─ Жили как одна семья: всё друг про друга известно, всё видно, так сказать. И слышно. Разбирали старый Воскресенский собор, раскопали три гроба, повиднелся кусочек свёрнутой парчи (от персидского пояса) да в другом гробе золотое шитьё с воротника… То хоронили там Чепегу, Котляревского, Порохню… Родня казачья. Весь город по-семейному обсуждал новости.
─ Вот, Григорий Фёдорович, ─ сказал я, глядя на шкуринские окна, таившие тоску по хозяину. ─ Всё про вас знаем. Женаты вы на дочери священника Бандурко Анастасии, три дочери у вас ─ Лариса, Вера, Любовь, и два сына ─ Андрей и Владимир. Зачем вы все лежите в чужих землях?
─ Получали вы в год хорошее жалованье, ─ подключился архивариус, знавший про есаула больше меня. Пятьсот сорок девять рублей в год. Да квартирных сто пятьдесят рублей, да порционных сто восемьдесят три рубля.
─ А ещё фуражные, ─ подсказал я.
─ А ещё и, так сказать, фуражные… на одну строевую лошадь. Это при том, что печёный хлеб стоил 3 копейки, а бычачий филей десять копеек, четыре мытые ноги тридцать копеек.
─ Фунт баранины семь копеек. Без борща с мясом обедать не садились…
─ А домашняя колбаска! Так сказать, своя.
─ Я бы и сейчас пошёл на Сенной рынок купить переднюю лопатку, брюшную плеву и булдыжки, шея и голень. Всего сорок копеек. А теперь я буду долго думать: брать или нет? Вот как мы живём, Григорий Фёдорович. Стоим у ваших окон. Ваши решетчатые ставни убрали; засунули евроокна, голые насквозь. Вашей Кубани нам не видать никогда.
─ Орден святого Станислава не получим, как вы. 1-го Екатеринодарского полка не будет уже. Высочайших благоволений не получим. Да ладно, хоть бы уж турки не засели на земле казачьей.
Мы тихо, по-сиротски прогулялись к городскому саду, оттуда к дому Кухаренко, на Крепостной (Пушкина) задержались у углового дома Малышевских (так указывала Антонина Григорьевна) и свернули влево к тому месту, где ещё недавно стояло во дворе два дома генерала Шкуро Андрея Григорьевича. Двадцатиэтажная громада жестоко вымахала над крайними старыми особняками, и сбоку от неё, до бывшего сада Кухаренко, поселились в один год похожие каменные самозванцы.
─ И ни одна газета, ни один историк, ни один атаман не заметили… Да что атаманы, они советские… А приезжала из Америки дочь последнего атамана в изгнании Науменко… И она забыла спросить: а где дом Шкуро? Девочкой она видела его в Югославии, он был любезен с ней… Вот вам!
─ Её окружали не те люди… ─ сказал архивариус.
─ Изображают почтение к белогвардейцам, встревают в какие-то патриотические поездки за границу, к «остаткам настоящих казаков», возятся с регалиями, перезахоранивают историка, и везде ёрзает один и тот же тип: всё тот же советский человек, делающий карьеру, гешефт на «идее». Казачий город разрушается, никого из белых казаков не помнят, я вас нарочно подведу сейчас к стене у Вечного огня, почитаем, что там написано.
Троллейбус подвёз нас прямо к Вечному огню у екатеринодарского кладбища.
«Родина свято хранит имена большевиков… ─ опять прочитал я железную заповедь советской пропаганды, ─ …за утверждение великого дела Октябрьской революции…»
И эта жизнеутверждающая демагогия выпячивалась и сорок лет назад, когда я читал в спрятанных архивах другое:
«Старая Россия разрушена, истреблена, превращена в сплошное пепелище, та Россия, которая в разгоряченном воображении революционной толпы рисуется как один произвол и насилие старого режима, но которая запечатлелась в творениях наших великих писателей в прекрасные образы прошлой русской жизни... и что же явилось на смену? В дымном угаре миллионов, в злобных речах революционных вожаков, в комитетах и бурных заседаниях под предводительством еврейских главарей слагается то, что стремится перестроить русскую жизнь на новый лад.
Виновны все. Вина каждого из нас тем ужаснее, что в общем и все отдельные преступления слились в невиданное злодеяние целого народа против родной матери России.
Услышим ли мы когда-нибудь звон нашего сельского колокола, войдём ли в старый храм со своими соседями, будем ли вместе работать в земских собраниях?»
...В отцовском доме на Динской улице или в доме на Крепостной читал генерал Шкуро в газете В. Шульгина «Великая Россия» в январе 1919 года плач по растерзанной России?»
...Спустя девяносто лет уже теперь я, старый писатель, чуть ли ни слово в слово повторяю о так же растерзанной и преданной земле нашей...
─ Вот вам добавление к биографии Григория Федоровича...
Архивариус протянул мне карточку (какими пользуются обычно в библиотечных абонементных ящичках досужие читатели), у него их немало, сидит-то над бумагами давно:
─ Это я выписывал как-то из книги «Русская Вандея». Читайте вслух, а я пока огурчиками займусь.
─ Да и горилки хохлачьей неплохо бы...С перцем. У меня настроение неважное.
─ Всех помянем...Почитайте. Это в 19-м году было, белые владели Екатеринодаром.
─ «Приехав в Екатеринодар... нашёл свободную комнату у своих знакомых, родителей уже гремевшего теперь вовсю полковника А.Г. Шкуро... Отец «народного героя», «старый дид», отставной войсковой старшина Григорий Федорович Шкура, личность тоже в своем роде замечательная. Он привлекал внимание всякого как своим внешним видом, так и своей необычной для его лет живостью манер, болтливостью и чисто хохлацким лукавым юмором. У старика, ветерана войны 1877 года, одна нога была укорочена, и он ходил, точнее, бегал на костыле. Точно также не всё обстояло благополучно с левой рукой, которую он носил на перевязи. Голый, морщинистый лоб «дида» украшала пробоина ─ видимо, след турецкой пули. Этот престарелый калека всегда кипел, как щелочь, и минуты не мог посидеть на одном месте. Старый Шкура жил зажиточно. Помимо большого офицерского надела земли в районе станицы Пашковской, он имел приличный дом-особняк в городе на Динской улице. Средства позволяли ему выстроить два одноэтажных дома и своему старшему сыну Андрею на Крепостной улице, близ берeгa Кубани…»
─ Близ берега Кубани... ─ повторил с грустью архивариус и подставил ко мне поближе рюмочку с хохлачьей горилкой. ─ Дом, говорили, Андрей купил в гражданскую войну..
─ А теперь уж всё равно. Нет ни Екатеринодара, ни царской России, ни дома... И старик умер где-то в Англии.
─ Небось английская миссия и вывозила его из Екатеринодара.
─ Никогда не узнаем...
Мы помянули и раз, и два, и потом славили забытых, но нам известных казачьих офицеров, даже на душе стало горячее, обиднее; обиднее за всю породу изжитую, за перевернутый вековой быт.
─ Я, когда искал в толстых послужных томах Григория Федоровича, всех офицеров «увидел», ещё раз кое про кого почитал. Как будто я с ними служил... нашёл Малышевского, отца Антонины Григорьевны. Как над родной фамилией склонился, помолчал. Даже пальцем провёл по году рождения (1848-й, 14 ноября) по чинам и наградам.
Я разговорился, ходил по комнате, раскрывал какую-нибудь историческую книгу, зачитывал строчки и нервно захлопывал, а мой чудный архивариус тихонько подкладывал к моему углу журналы и книги, которые мало кто нынче читает.
─ Меня как будто кто готовил к девяностолетию ухода белых из Екатеринодара, подталкивал: почитай, почитай. И я читал, перечитывал.
Я складывал башенкой многотомную серию «Белогвардейский роман», у меня дома было всего четыре-пять томиков, а у архивариуса двадцать с лишним. ─ Когда я писал роман, то знал только заголовки этих книг. Порою мне доставалось поглядеть в Москве парижскую «Русскую мысль», там-то и оповещалось о недоступных нам книгах. А теперь и времени уже нет, и чувство горечи притупилось.
Но вдруг! Уже в январе я прочитал, как погибали молодые корниловцы в Елизаветинской, после отступления добровольцев. И так жалко стало их всех. И почитал я теперь воспоминания Раевского, известного пушкиниста, он умер в Алма-Ате, а забрали его в Праге, сослали ─ за то, что воевал у Врангеля. А в марте Фёдор дал мне «Воспоминания» некоего Беляева, умершего в Парагвае. Екатеринодар вспоминает, весь он был усеян беженцами. И какие беженцы! Книгу бы изумительную можно составить. Вся титулованная именитая Россия прошла по улицам. Но кто составит?
─ Души нет, кто ж там додумается составить...
Так почему нет такой книги? Печально-торжественного поклона и России и городу. Так бы читал и читал не засыпая, день и ночь. «Пока здесь на земле несётся гнусная вакханалия, в небесах слышится тихое умилительное пение…» Вот он ещё пишет: «Вскоре папа вернулся вместе с дядей Ваней, который был в высокой белой папахе. Дядя Ваня увлекался Кавказом, у него были приятели-черкесы, его даже избрали «почетным стариком» аула Тахтамукай». Через сорок лет этот дядя Ваня умрёт в Парагвае. «Он, ─ пишет, ─ один из первых исследователей парагвайского племени чако, диалектов и верований индейцев. Индейцы называли его «белым вождем». Вот таких людей теряла Россия. А ещё я вам сообщу напоследок такое. Уезжали эти люди в марте 1920 года из Новороссийска на пароходе «Саратов». У Бунина есть рассказ под таким заголовком. А что если и старик Шкуро уплывал на том же пароходе? Кто теперь подскажет? «Темна вода во облацех..», так?
─ А ещё у меня фотографии есть... ─ осторожно, словно мы рассуждали в советское время, вытек из угла голос архивариуса. ─ Белые сидят в Екатеринодаре. Перед уходом.
─ Это я опишу когда-нибудь, ─ сказал я, замирая сочувствием к тем, кто сидел за столом с белой скатертью поистине в ожидании чего-то неизвестного. Офицеры, дамы. Сколько ещё? День, два, месяц они поживут в Екатеринодаре? И где окончили дни свои?
Ещё почитали мы объявления, печатавшиеся в белогвардейских газетах напоследок, в начале марта 1920 года.
«Белье и предметы военного обмундирования покупает Комитет Скорой помощи чинам Добровольческой армии в канцелярии. Котляревская улица, 8».
«Не забывайте о раненых воинах в екатеринодарских лазаретах, терпящих большой недостаток в белье».
«Продаётся дамское седло».
─ Тяжело читать даже через восемьдесят лет, ─ сказал архивариус.
─ Они сидели с дамами, а там в уголку этакое граммофонное большое ухо выпускало звуки романса, который пели ещё до войны, ─ на слова князя Фёдора Касаткина-Ростовского.
─ У меня есть диск, ─ сказал архивариус, уже растёкшийся душой в чужих страданиях…
─ Поставь. Передвинь ещё раз, и ещё раз… ─ требовал я.
Мне тоже виделись толпы благородного поколения, которое ожидало изгнание…
Помнишь, летним днём
Мы с тобой вдвоём,
Там ходили вместе тогда
Помнишь ласки дар
Помнишь … удар.
Всё сокрылось, как сон, навсегда…
─ Вместе с романсом сокрылась и Россия. Верните-есь, родные… Земля грустит, корни последних хат ещё ждут (нет, уже не ждут…) Утеряно всё: названия холмов, старые тропы и хутора… Всё как в первом томе «Истории Запорожских казаков» Яворницкого. Только том про богатое житьё-бытьё… Приезжали на старую Кубань нищие лапотники из губерний, укладывались подремать у базарных ворот, на подошвах лаптей писали цену, за какую согласны поработать у казака. Не пора ли русским историкам и писателям поступить так же? Казаки притупили перья. Да и где эти казаки? Они проехали станцию Екатеринодар, прибыли на Усть-Лабинскую и набили морду мировому судье за то, что приказывал петь «Марсельезу». И нету тех казаков. Дай мне это «дело» про 2-й Лабинский полк…. «Боже Царя храни…»
Архивариус с удовольствием поднёс мне листочки.
─ Честное слово, ─ сказал я, ─ это надо читать стоя.
«Хорунжий 1-го Екатеринодарского полка… Андрей Григорьевич Шкура объяснил: когда полк зашёл в зал 1-го класса, то его пригласил мировой судья и судебный следователь выпить с ним водки; он согласился. Следователь потребовал играть «Марсельезу», говоря, что Франция нам союзница; то же говорил и мировой судья. Офицеры Лабинского полка вступили с ними в пререкания; когда разговор стал повышенным, следователь куда-то скрылся, а мировой судья сказал: «Если кубанцы не понимают различия между дружественной страной и «Марсельезой», то кубанцы дураки. Стоящий тут же подъесаул Калери услышал и ударил мирового судью по физиономии». Молодец… «а хорунжий Шкура кричал в зале: «Расстрелять его и позвать сотню казаков». А через тридцать восемь лет 17 января 1947 года расстреляли Андрея Григорьевича. И расстреляли те, что на торжествах стоя пели «Маресельезу». Помянем. Налей, милый, чуть-чуть. Помянем великого казака.
─ «Я зову, ─ говорил, ─ спасти осквернённый дедовский порог».
─ Пойдём ещё раз на Крепостную, к бывшему дому Андрея Григорьевича.
─ Уже темно.
─ Оно и лучше, что темно…
Под огромной высокой каменной глыбой, раздавившей старую казачью обитель, стояли мы горько и мстительно целый час, переговаривались всё о том же, о том же, и проходившие порою мимо кучки громкой молодёжи не слышали нас, таких устаревших, никому ненужных со своими, видите ли, участливыми страданиями и поклонением тем, кого когда-то проклинали, оболгали, покрыли пылью забвения.
«Запись добровольцев в стрелковые и конные части 3-го конного корпуса генерала А. Шкуро от 9 до 12 часов во дворе № 1 дома № 2 по Крепостной улице», ─ вспомнилось мне объявление в газете «Великая Россия».
|
|
| |
|
