В.И.Лихоносов "ОДИНОКИЙ ПОКЛОН" -- часть II эссе "Русская трагедия" о белом герое А.Г.Шкуро (Шкура), еще с чина хорунжего в 1909 году, его отце из Екатеринодара и святом добровольческом, казачьем
Послано: Admin 01 Июл, 2011 г. - 16:40
Белое Дело
|
+ + +
Если бы
─ Если бы новая власть обернулась к России, вспомнила с сочувствием долгие страдания «ради светлого будущего», если бы казаки начали возрождение не с рынков, а с поминовения павших и изгнанных, то на воротах дома генерала Шкуро на Крепостной улице, нынче Пушкинской, прикрепилась бы памятная табличка…
─ Какая? ─ спросил Фёдор.
─ Да хоть вот такая: «Генерал-лейтенант А.Г. Шкуро принимает по делам службы с 11 до 13 ч. по Петербургскому времени».
─ Невероятно...
─ Каким бы горем веяло к нам из ...действительно невероятных 20-х годов!
─ Ряженым казакам такое поминовение недоступно. Напиться и вскрикивать «мы казаки!» ─ это да, это мы можем.
─ Только великая раненая русская душа могла догадаться так помянуть верных казаков.
─ Могла ...бы! Но не смогла.
─ А где она эта душа? Куда сховалась? Какой кровью писали в 19 году: «Будущий историк с любовью кинет взор на тех, кто спасал Россию ─ на образы офицеров, казаков и великих вождей: Корнилова, Маркова, Врангеля, Дроздовского». И Шкуро, добавим.
─ Они боятся произнести эти фамилии. Отговорка одна: «не будем делить на белых и красных». Атаман даже на каком-нибудь банкете не помянул Шкуро.
─ А князь Трубецкой (как-никак глубокий философ, а не какой-нибудь советский кандидат наук) был уверен: «...и он скажет: вот в ком жила Россия».
─ Кто там теперь скажет! Эти обыватели с кафедр, жалкие вчерашние коммуняки?
─ Вы тут... ─ С двумя красивыми стаканами и с бутылкой кагора в руках вошла Фаина Андреевна. ─ Вы тут распаляетесь... ─ сказала как-то родственно, ─
закидываете власть речами (нужны вы ей такие?). «Генерал-лейтенант Шкуро, генерал из генералов», а дома-то вашего любимого Шкуро на Крепостной, 2 уже нет... Нет дома.
─ Как?! Мы осенью стояли там.
─ Два уж месяца, наверно, как разрушили. Городу-то нацепляют столичный облик. А эта старина мешает.
─ О-о-о... ─ протянул я и выругался. ─ Безродные. Это им не простится.
─ Кем не простится? ─ с издёвкой спросила Фаина Андреевна, перестала накрывать стол и замерла передо мной с пустой тарелкой. ─ Никого уже нет. Всех давно повывели. Последних екатеринодарцев свезли на новое кладбище, а кому еще надо?
─ Да и последние, ─ сказал я раздражённо, ─ были уже какие-то квёлые...
─ Такими и мы авось станем, ─ защитила Фаина Андреевна неизвестных покойников. ─ Никому это не нужно, неужели вы не поймёте. В архиве-то, вон мне рассказывали, в закрытых (уж кажется, святая-святых) фондах и то чистят, выбрасывают… Шкуро! Да зачем он обывателю?
Фёдор поднялся, укрылся где то в углу, что-то искал на полках….. Потом тихо подошёл с толстой книгой в руках.
-Я позавчера нечаянно наткнулся на том князя Волконского! Послушаем, что он писал после ухода белых за границу: «Однажды, переезжая с Туниса в Сицилию, заходил на остров Мальта». Но я все читать не буду. И он пишет, что на Мальте скопилось много русских, бежавших из Крыма от большевиков. А дальше пишет, нельзя читать без слез, даже спустя 90 лет: «Толпа несчастных безродных людей, без прошлого, без будущего, стояла на скале среди моря и провожала взорами пароход, на котором отъезжала императрица Мария Феодоровна. Пароход уходил и только оставлял струю дыма, а на гранитной твердыне мальтийской скалы взволнованные, рыданьями прерываемые голоса пели «Боже, царя храни»….
─ А я опять стал пропадать в архиве. Из-за этого, Фаина Андреевна, неугодного Шкуро. Меня давно тянет написать об этом семействе. Знаменитый Андрей в воспоминаниях увлёкся боями и походами, забыл про родовую жизнь. Раскопать бы всё! Самых ранних. Их, видать, в Запорожье прозвали Шкура («Якый вин Шкуро, вин Шкура, перевертае фамилию», ─ отец бурчал). Но время моё истекает, его хочется потратить на родные сибирские темы. Кто вздохнёт и напишет? Все лежат в архиве, да такие подлинные, с росписями, с неровными почерками, ещё печати внизу листа тёплые (дохнул на неё и шлёпнул).
И тихо в старом веке, смиренно, хотя событий исторических и уличных хоть отбавляй… Утром встаю, какие-то бодрые мальчики и девочки что-то обсуждают скороговоркой в телеящике (и все какие-то очень чужие, поистине «племя младое, незнакомое»), потом выхожу к трамвайной остановке, как это у нас положено, нет и нет, вдалеке туловища трамвая дай-ка куплю газетку; покупаю (с артистом на обложке, что-то про секс, разводится или его обманула известная певица, а на четвёртой ищут бриллианты народной певицы Зыкиной), листаю, жду трамвая, опять где-то кого-то убили, верхи изображают, что они благополучно управляют страной, и вот трамвай, знакомая линия по бывшему Ставропольскому шляху, с двух сторон ограниченному стеклянными домами, везде рекламы, вывески, сплошной нарисованный сорняк. И вот знакомая дверь, дежурный, который меня уже не знает, лестница, наказные атаманы поднимаются вместе со мной (но по стенам ). Читальный зал, тишина хранилища… И несут, несут мне «дела»... В станице Пашковской тотчас «встречаюсь»... с кем бы вы думали? Ах вы! Попались в мои «большевистские» лапы? Сейчас я вам устрою сладкую жизнь, я покажу вам, как служить всяким монархам и их лакеям, наказным атаманам. Ещё мы, историки-головорезы , не совсем сдохли, хоть и попрятались от дерьмократов, ещё при случае поставим к стенке кого надо! Простите, Фаина Андреевна, увлекся, сыграл одного выродка-профессора, создал протухший образ. Казаки родные, царские, не погублю Вас, а буду кохать в своём сердце…
─ Вот и пишите, ─ толкала вовсю Фаина Андреевна, ─у вас должно получиться.
─ Должно? Ишь. Фёдор, слыхал, как народ велит: «пишите». Прибавьте тогда, милая хозяюшка, к моему возрасту лет сорок, и мы, крепкие, удалые, снова придём на Кубань из Запорожья с Антоном Головатым, 3ахарием Чепигой, Сидором Белым, Федором Бурсаком, братьями Бурнос и расставим кордоны, заляжем в плавнях и будут нам записывать в послужных списках ─ был при занятии Анапской переправы, участвовал при движении из укрепления Григорьевского на южный склон Главного Кавказского хребта». И сотник Блоха будет отбивать станицу Елизаветинскую, и в походах за Кубань много голов сложат казаки, и в Персию сходим, и в Карсе под горой Арарат наш Бабыч был генерал-губернатором, и в крушение поезда под Борками попадали вместе с Государем, и в Манчжурии умирали, и со Скобелевым шли в атаку на Балканах… А в Париже зря разве женщин на сено бросали… А в Польшу ходили... А с немцем... Во-от на какой Кубани вырос генерал Шкуро, вот за какое казачество дрался. А его за что повесили в Москве? В станице Бекешевской, давно отрезанной в пользу Ставропольского края, хоть один казак помнит и жалеет Андрея Григорьевича Шкуро, а в родной Пашковской и не знают, что он этому куреню свой. Они все тамошние. Когда горцы напали на станицу в... 1857-м году («надвигаются… как большая нива бурьяна»), на Харьковых воротах деды будущего генерала часовыми держались…
─ Пишите! ─ подталкивала властно Фаина Андреевна.
─ Не успеваю. Пусть кубанцы проснутся. Может, наберутся совести.
─ Да откуда совесть без сочувствия?
─ Если бы нынешняя власть обернулась к России…
─ «История не имеет сослагательного наклонения», ─ сказал один позёр. ─ Фёдор усмехнулся и подал мне листочек. ─ Страна другая, а настрой всё тот же…
+ + +
Начало
Не могу без лёгкого поклона проезжать на трамвае по улице Гоголя там, где трамвай отворачивается вправо; вбок косо отходит вверх улочка… Кланяюсь всей душой светлой миролюбивой женщине, старушке, казачке. Ты, конечно, помнишь Антонину Григорьевну Малышевскую. Ты привёл меня к ней сорок лет назад.
Рука её, в которой она держала дешёвую папироску «Звездочка», напоминала сухую ветку, глаза какие-то зернистые, кашляла от дыма, её некурящий ласково-покорный муж изредка вставлял слово-другое в её воспоминания о екатеринодарцах и об Андрее Шкуро, которого, ─ говорила с улыбкой, ─ «мы прозвали «чайник» за его курносый нос». Двоюродные её сёстры Раиса Ивановна, Елена Ивановна и Мария Ивановна тоже, как и она, давно в царствии небесном, пускали нас к себе в дом и тоже поминали Андрея Григорьевича. Сёстры Малышевские были, кажется, единственные в городе, кто знал его когда-то и не боялся говорить о нём. Да ещё Василий Афанасьевич. Он водил нас к дому отца генерала Григория Фёдоровича Шкура. Перед окнами этого дома на улице Динской и спрашиваю тебя как немой: помнишь Антонину Григорьевну? Звонить я тебе не буду.
Помяну его в одиночестве. Как тесно связаны в моей душе лица исторические и простые.
Я захотел недавно увидеть дом, где жила Антонина Григорьевна и где, наверное, умерла. Что она мне через столько лет? А вот вспомнилась, и я уединённо пожалел её, а заодно приголубился к семье Шкуро. И обошёл улицы, где они жили.
+ + +
Брат Владимир Григорьевич
К вечеру мы вышли с архивариусом В. Шкуро из хранилища и тихонько потянулись по Ставропольскому шляху, расхристанному вывесками, рекламами, застроенному по бокам палатками, магазинчиками, игровыми клубами, и свернули в дорогой книжный магазин. Того, что наполняло магазин «Когорта» в начале Соборной (нынче ул. Ленина), на полках не замечалось, а набиты были они бабской пустопорожней литературой да вечными любимцами либеральных издательств: Улицкой, Диной Рубиной, Войновичем, Веллером, Гришковицем, Ефимовым и проч. Персонажам, которым противна Россия и мила Америка, нынче распахнуты все двери. Среди артистических безделушек (постельных воспоминаний и анекдотических записей) затесалась книжка западника Василия Аксёнова «Ква-ква-квакаем». Когда-то мне нравилось его лёгкое дыхание в повести «Апельсины из Марокко». Он выпросился на Запад, долго жил в Америке, а потом перебрался во Францию в уютный приморский Биарриц, но Москву тоже не забывал.
─ Смотрите, ─ позвал я архивариуса Шкуро (не дальнего ли родственника? ─ всегда тайно думаю я). ─ Тут кое-что для вас… Оказывается, брат-то Владимир застрял во Франции, и Василий Аксёнов встретил какую-то его родню. Но пишет чуть-чуть, неохотно… Чья родня? Сестры? Брата? Стали, пишет, фармацевтами, ещё кем-то. Поленился сказать побольше…
─ Оно ему надо?
─ И не вы, и не кто-то из Пашковской повстречал их, а космополит Аксёнов, у которого они вызвали просто «милую улыбку». Едва ли и спросил о генерале… А скорее всего ─ всё придумал…
И мы разочарованно втёрли книжку в плотный ряд. А через день пожалели, что не купили. Всё-таки десять строк о встрече с кем-то из рода Шкуро пригодятся. Но книжку кто-то через день-другой схватил.
Дома я вставил диск в ноутбук.
Сорок лет назад я записал в своей толстой тетрадке интересные номера газеты «Единая Русь» за 1918 год. Брат генерала Владимир Шкуро печатал свой дневник «Титанический поход». Тогда читать это было некогда. Нынче я попросил в архиве эту газету. Опять больно запестрели события, имена офицеров и генералов, сестёр милосердия, траурные извещения. Мне уже было известно, чем всё кончится, а они в своём времени ещё стреляли, повышались в чинах, кричали, надеялись. Очерковые дневники В. Шкуро были плохонькими, Какими-то общими и вдобавок ко всему возможные описания переправы в марте от аула Панахес через Кубань, штурм Екатеринодара, гибель Корнилова пропали в листочках навсегда, так как «Единая Русь» внезапно прекратилась. Но и плохонькие воспоминания Владимира Шкуро чем-то были теперь насущны, ─ уже тем, что он был родным братом знаменитого генерала.
+ + +
Тот ли дом?
А.Г. Шкуро родился в станице Пашковской, но где стоял родовой дом, теперь никто не подскажет. В какие-то годы отец купил дом в Екатеринодаре на улице Динской (нынче Леваневского).
Я редко хожу по этой улице. Сорок лет назад меня подводил к дому Григория Федоровича Шкура любезный старичок Василий Афанасьевич. Я теперь жалею, что и тогда и позже не привелось обследовать двор, побеспокоить жильцов некими вопросами, сфотографироваться. Нынче я стал сомневаться, тот ли это дом. Василий Афанасьевич давно умер, мой тогдашний напарник затворился в своей квартире и тайно дуется на меня, историкам ветхая старина и «белогвардейские типы» нужны только для того, чтобы смотаться на даровый счёт за границу.
Изрядно испорченный вторым кирпичным слоем дом сиротливо выпирал к углу, глухой стеной касался улицы Карасунской. Я с признанием, что это всё-таки реликвия, фотографировал окна и стены и так и этак, вперялся воображением в стародавние комнаты («где все они бывали»), зацепил слева и дом Василия Афанасьевича, который жил «со стариком Шкуро» по-соседству.
Судьба этого семейства после революции известна, и я жалел их всех. Зачем кубанскому казаку, знавшему лучших вояк Кубани, скитаться по белу свету, пристать в Англии и безвестно умереть там?
Почему мне так жалко и отца, и Андрея, и сестру его Любу, которая осталась в Екатеринодаре при большевиках, потом перебралась в станицу, кажется, Северскую? Почему мне, сибиряку, обидно, что в Екатеринодаре казаки, объявившие себя наследниками великого войска, не помнят трагедию исхода?
Пройдёт ли мимо пожилая женщина с тяжелой сумкой, девица с сотовым телефоном возле уха, тучный мордатый обыватель, покосится на мой фотоаппарат «Сони» полная достоинства фигура ─ от всего мне как-то неловко и одиноко, будто я застигнут в занятиях пустых и никчемных и будто все эти невиноватые люди произнесли одни и те же слова: «Жалко? А чего жалеть... Это так давно было. Они своё пожили и ладно… А вот нам времечко досталось... Ограбили так, что…»
Как-то после тёплого дождя очутился я под вечер у этого навсегда осиротевшего дома. Солнышко благословляло меня. В своё время я много походил по екатеринодарским дворам. Заборы просвечивали, воротца не запирались (или их не было вовсе), прыгающих злых собак не помню, в самом дворе с тремя, четырьмя и более квартирами запоры в дверях были слабенькими. О Боже, скорее всего по сплошным железным заборам, по кодовым замкам на дверях, по выбегающим от каких-то сараев злобным собакам и по угрюмо-насторожённым взглядам жильцов можно судить, как изменилось время. Уже не скажут, кто живёт через дорогу или сбоку, не заглянут друг к другу в гости, и во дворе с одним туалетом проживают как-то сердито. А когда-то весь двор принадлежал одному хозяину. Уже и нынче кое-где также, но всё загорожено напрочь. И крепостной вид громоздкого жилища отпугивает прохожих. Я шёл мимо таких домов, загадывая, какими словами покорить мне неизвестных хозяев в бывшей обители Григория Фёдоровича Шкуры.
Почему сорок лет назад, когда мы стояли напротив сих окон с Василием Афанасьевичем, не побеспокоили тогдашних хозяев? И в свой старый допотопный дом, стоявший сбоку, старче тоже нас не повёл. Теперь стены и окна обоих домов казались горестными, но казались только мне, потому что я знал, чьи они были.
О, телевизионное ельцинское племя! Оно не уважило даже мою старость. В глубине двора лаяла собака. Я заглянул: чёрная собака была привязана. Но я ошибся. Она не подбежала ко мне, появилась женщина, боязливо стояла на крыльце. Я представился. Нет, она ничего не знает, живёт здесь не так давно. А справа в том «самом доме Шкуры» жили другие, владели только половиной его. Вышла худенькая женщина с младенцем и не пожелала любезно изъясниться и поразмышлять вместе со мной об истории сего крыльца и покоев, неинтересно ей было, и также скучно было слышать о какой-то старине её мужу, грозно возникшего на защиту семьи от возможного негодяя. «Мы уже пятые тут за последние годы», ─ сказал он и повернул к выходу, ожидая того же и от меня. Недовольный, по пояс голый, он быстро затворил ворота. Спросить кого-то напротив? В панцирь упакованная какая-то «Академия жилья» и с краю уже что-то служебное, нежилое, наглухо затянутое ребристым «занавесом» ─ кого позвать? Зачем стучать? Уже ни к кому не сунься.
Даже спустя целый век, после войны и революции, принимая во внимание «смену поколений», какими неподходящими потомками предстали передо мной молодые дикие господа там, где воплощал собою щирое казачество есаул на укороченной ноге. «И придут времена, ─ протянул я когда-то через весь роман мотив, ─ и исполнятся сроки…»
Со стороны Карасунской устроили в шкуринском доме дверь, открыли магазин. Может, тут и защищал Андрей матушку свою от несдержанного громогласного отца. Может, была тут гостиная. «Нет, не скажу, ─ ответила на мой вопрос чернявая продавщица. ─ Я не с этой улицы. Не слыхала». Напротив через дорогу пивная, ещё наискосок какие-то злые стены на этих же турецких спускаемых до земли засовах. Везде какая-то жилищная замурованность, цивилизованное отчуждение. У кого спрашивать? И я пошёл назад, душа тихо завопила. Ветхозаветные казаки! Что там в невесомых просторах чует ваша душа? Горюет ли она по стольному граду казачьему, по толстым дубам и крышам родным? Уже нету вековых дубов и акаций и никакая птица не пролетит над крышами, а в затишье на улице Красной, где весь конец века дремали совы, выстроен армянский «Духан». Казаки родимые, идёт великая трепня о «предках», на самом же деле никто не помнит самых славных сынов, нигде по степи нету скромного знака о родовитых владельцах («хутор вдовы Рашпиля», например), нигде в станицах нету улиц имени местных атаманов, ни одной школе не присвоено старинное дорогое имя и в знаменитой станице Пашковской затаптываются последние следы казачества. Обидчивый и справедливо злой на современников, вернулся я домой и поставил на стол высоченную стопу упитанных тетрадей, вобравших в себя за многие годы тьму-тьмущую выписок. А где же зелёный том, свидетель моих хождений в станицу Пашковскую?
«А где же был сад Шкуры Григория Фёдоровича? ─ не раз бесполезно вопрошал я, проезжая по краю станицы Пашковской. ─ Не там ли, где было подворье Семака? Или ниже к старой Кубани? Далеко от станицы не могло, потому что однажды он торговал яблоками из своего сада. Да в форме есаула. И газеты посмеялись над ним: что за казак? торгует яблоками в есаульской форме».
И в Пашковской, где он жил с детства, и в Екатеринодаре, куда перебрался неизвестно как и зачем, был человеком известным, одно время выбирался в городскую думу и там шумел вовсю, а уж в злополучную гражданскую войну сын Андрей обеспечивал славу всему роду на долгие времена. До войны было опасно расспрашивать и «собирать материалы» о знаменитой фамилии, но в 60-е годы и позднее ничто уже не мешало потихонечку выпытывать в станице об отце и сыне или постучать разок-другой в заборные двери на улицах Динской и Крепостной; постучать, что-то спросить. Ещё проживали души в расхищенном бывшем Екатеринодаре, которые что-то помнили ─ как, например, Антонина Григорьевна Малышевская, уцелевшая вместе с сёстрами. Не перестаю укорять коренных кубанцев, возомнивших себя писателями, журналистами. Все каменные особняки и дворы в Екатеринодаре для них безымянные. Так вот запустело предание о семействе Шкуро. Кто постоял у дома № 2 на улице Пушкина (Крепостной)?
О казаки и жители русские, коренные или приезжие. Что же вы захламили историческое чувство «классовым подходом»!
А великое это родственное русское дело ─ окликнуть у этих домов чуть слышно: «Григорий Фёдорович, где вы? Андрей Григорьевич, стою перед вашими воротами». Под окнами этих домов чуялось горе.
Как-то сказал я другому Шкуро, архивариусу:
─ Представляешь… Отысканная подлинная биография Шекспира была бы мне менее нужна, нежели сведения о семействе Шкуро: как уезжали навсегда из Екатеринодара, почему Григорий Фёдорович очутился в Англии, а сыновья во Франции или Югославии, как они там жили, а что с матерью стало, с сестрой, да как жили и помирали, писали ли кому-нибудь на Кубань, куда делись остальные из рода Шкуро… Но скорее о Шекспире найдут что-нибудь замечательное, а о семействе Шкуро (Шкура) уже ─ ничегошеньки…
─ Кроме «Послужных списков»… В 396-м фонде посмотрите… Я составлял опись…
|
|
| |
|
