В.Черкасов-Георгиевский "КАЗАЧЬИ ВОЖАКИ. Генерал-лейтенант А.Г.Шкуро и генерал-лейтенант К.К.Мамонтов (Мамантов)". Очерк 7 из книги “Вожди Белых армий”. ДОПОЛНЕНИЕ о П.Н.Краснове, мемуар вдовы К.К.Мамантова
Послано: Admin 27 Июн, 2011 г. - 18:26
Казачество
|
ПРИЛОЖЕНИЕ:
Вдова генерала К.К.Мамантова Екатерина Мамантова "ГЕНЕРАЛ К. К. МАМАНТОВ БЫЛ ОТРАВЛЕН"
Я — вдова ген.-лейт. Конст. Конст. Мамантова, бывшего командира 4-го Дон. каз. кон. корпуса, с которым в 1919 г, он совершил свой знаменитый рейд по тылам красных. Я знаю, что после его смерти казаки упорно говорили (особенно в корпусе ген. Мамантова) о том, что он был отравлен в больнице, в г. Екатеринодаре.
Кем? когда и как? — никто из казаков точно не знал... не знают они этого и до настоящего времени.
В журн. «Род. Край» в № 31, ноябрь-декабрь 1960 г., в статье А. Падалкина «Дополнение к труду Е. Ковалева», было написано: «Когда поезда Шт. Дон, Армии стояли на ст. Сосыка, в Екатеринодаре от тифа скончался ген. Мамантов. Среди казаков Донарм. поползли слухи, что ген. Мамантов не умер от тифа, а был отравлен. Слухи эти возбуждали казаков «Мамантовского» — 4-го Дон. Каз. Кон. Кор. — настолько, что Управляющий Отделом Пропаганды В.С.Ю.Р. полк. Энгельгард приказал Отделению Особ, части при Шт. Дон. армии командировать туда «специальную группу» агентов для «разъяснительной работы». Группа эта была туда командирована под командой полк. Какурина, заведывавшего личным составом Отделения».
Эти агенты должны были доказать казакам корпуса, что ген. К. К. Мамантов умер от тифа. Убедить казаков в этом они не смогли, им не поверили и казаки остались при своем мнении, что Мамантов был отравлен.
С тех пор прошло уже сорок четыре года и я считаю, что теперь мне надо открыть тайну его смерти, и рассказать всю правду об его отравлении {когда и как это произошло), т. к. это знаю только я одна: вместе с Конст. Конст. я была в больнице в Екатеринодаре в конце его болезни и в день его кончины.
У меня было много интересных исторических документов о службе К. К. в Дон. Армии. Некоторые из них, при моем переезде в Югославию я передала на хранение ген. Г В. Татаркину (Дон. Атам.). Где и у кого находятся теперь эти бумаги, я не знаю. Вероятно — пропали. В 1945 г., когда из Югославии я ехала через г. Вену, у меня украли большой чемодан с оставшимися документами. У меня сохранились лишь те письма и документы, которые я всегда носила при себе в небольшом ручном чемодане.
Из Вены я попала в Италию, где присоединилась к казакам Дон. Войска, оттуда пешком отправилась в Тироль... В Лиенце пережила всю трагедию выдачи англичанами казаков советской армии и не была сама выдана только благодаря заступничеству перед англичанами проф. Вербицкого. Заявив, что я его старая пациэнтка еще по Белграду, он доказал англичанам, что я «старая эмигрантка» и поэтому выдачи не подлежу. После долгих хлопот, из Австрии мне удалось выехать в Соед. Штаты.
Я родилась 4-го октября 1880 г. (ст. ст.) в Москве. Мой отец — Василий Никанорович Сысоев — был биржевым маклером и работал с большими фирмами — Морозовым, Михайловым и др.
Моя мать — Александра Андреевна Энодина — была дочерью очень богатого человека, известного в Москве фабриканта башенных часов. Жили мы в Москве в собственном большом доме. Наша семья была большая — четыре дочери, три сына — всем детям было дано должное образование. В гимназии я училась только до 5-го класса (включительно), после чего меня по состоянию слабого здоровья (появились признаки чахотки), послали на лечение сначала в Кисловодск, а затем в Крым. По возвращении я продолжала свое образование дома.
Первым браком вышла замуж за вдовца — сотника 1-го Дон. каз. к. полка (который стоял тогда в Москве) — Мих. Влад. Кононова; у него от первого брака была дочь Екатерина и ко дню моей свадьбы ей было только один год и девять месяцев. После смерти ее матери я очень полюбила эту маленькую несчастную сироту, что и послужило до некоторой степени причиной для вступления моего в брак со вдовцом. От первого брака я имею дочь Валентину.
В 1916 г. я разошлась со своим первым мужем. Знакома с Конст. Конст. Мамонтовым я была много лет. В 1918 г. вместе с ним была в «Степном походе» и имею крест в память Похода.
К октябрю 1919 г. ген. Мамантов получил право и возможность вступить во второй законный брак и наше венчание состоялось 20-го окт. 1919 г. на хут. Попове Есауловской станицы В. В. Д.
Я не буду останавливаться на биографии Конст. Конст., т. к. она подробно описана в различных журналах «Род. Кр.» № 25-28, «Наши ВЕСТИ», «Казачья земля» № 17/37, — и коснусь, главным образом, раскрытия тайны его смерти, как он был отравлен и при каких обстоятельствах это произошло.
Когда Дон. Армия в конце 1919 г. отходила к Новочеркасску, я в ст. Нижне-Чирской получила от К. К. телеграмму: «вместе с семьёй выехать в Новороссийск, а затем — в Батум» (где у меня было свое имение). Я немедленно выехала в Новороссийск и там ожидала известий от мужа.
Где он был в это время, я точно не знала и сильно о нем беспокоилась.
Со мной были моя семья — дочь и воспитанница (урожден. Кононова) и два адъютанта — А. Н. Семенов и Ю. С. Борчевский. В Новороссийске в это время, при большом скоплении отъезжающих в Крым и заграницу, уже трудно было найти, для всех нас вместе, свободные комнаты, и поэтому мы разделились на две группы. Адъютанты жили отдельно.
Вдруг 30-го дек. 1919 г., совершенно неожиданно, ген. Лукомский прислал ко мне офицера с телеграммой, которой Конст. Конст. меня вызывал в Екатеринодар. Мы с Борчевским немедленно, при посредстве ген. Лукомского, в экстренном поезде получили специальные места и выехали в Екатеринодар. Туда мы прибыли на след. день рано утром и пешком пошли в гостиницу, где жил Конст. Констан. Конст. Конст. в гостинице не было: он был в городе.
Ю. Борчевский ушел домой *(*Семья его отца жила в Екатеринодаре, где в одном из училищ он был директором). Когда пришел К. К., я спросила мужа — «что случилось?» — и одними из первых слов его были — «а знаешь, возможно, что когда я ехал сюда в товарном вагоне, меня укусила тифозная вошь». Это его сообщение мне очень не понравилось, т, к. в то время свирепствовал сыпной тиф. К. К. меня успокаивал… «это такой пустяк — сказал он... — и, даст Бог, все пройдет благополучно». Он мне рассказал, что его с фронта вызвали в Штаб Донск. Армии на ст. Сосыка, где он получил приказание отправиться в Екатеринодар и там сделать доклад о его знаменитом рейде. Хотя на ст. Сосыка в классных вагонах и находился Штаб Командующего Дон. Армией (как рассказывал мне К. К.), но в поезде на Екатеринодар в классных вагонах для него и двух других генералов, которые ехали вместе с ним, места не оказалось, не нашлось: они все, не долго думая, забрались в «теплушку», переполненную и до отказа набитую солдатами и казаками и в этой теплушке на полу, в страшной тесноте, ехали без сна всю ночь,
В день моего приезда, к вечеру, я по настроению К. К. заметила, что он уже был болен. Он нервничал, чего раньше с ним никогда не было... Часто просил меня то открыть окно, то опять его закрыть и по главам его видно было, что он был не вполне здоров. Температура повысилась. Когда я предложила позвать доктора, он отказался, т. к. очень не любил лечиться и даже сказал мне: «напрасно я сказал тебе, что случилось со мной в поезде и ты теперь беспокоишься…»
Поговорив со мной и немного отдохнув, он опять ушел; куда — я не знаю, т. к. он мне никогда не говорил, куда идет, когда это касалось его службы. А я привыкла к этому и никогда его не расспрашивала...
Вернувшись, он сказал мне, что 6-го января в городском театре он должен будет делать доклад о его рейде по тылам противника Верховному Кругу, Кубанской Раде, военному начальству и офицерам г. Екатеринодара.
Шли дни — день за днем. В здоровье моего мужа я не замечала ухудшения и он мне не жаловался, что нездоров. Утром — 6-го января за К. К. прислали автомобиль и мы поехали в театр. К. К. «застрял» в корридоре театра, где молодежь — офицеры, узнав его, устроила ему торжественную встречу. В течении нескольких минут беспрерывно раздавались крики — «ура! Ура! ура! Мамантову!» Восторженная толпа окружила его и он долго не мог пройти на сцену театра. Наконец, все постепенно успокоилось.
Кон. Конст. поблагодарил офицеров за эту «овацию» и прошел на сцену, где перед его докладом должны были быть еще два (других) доклада.
Меня в это время провели в ложу, откуда я все и наблюдала. Когда на сцене появился ген. Мамантов, публика заметно начала волноваться, и неожиданно зал разразился громкими апплодисментами и криками «ура! Мамантову ура!». Чтобы успокоить публику распорядителям этого дня пришлось просить ген. Мамантова, чтобы он немедленно начал свой доклад.
Сначала генерал очень волновался, но скоро справился со своим волнением, вызванным овациями.
Я не буду описывать этот доклад, т. к. это тема для компетентного военного лица, но скажу, что после его доклада все присутствовавшие встали со своих мест и устроили ему еще раз шумную овацию.
После доклада вечер мы провели у Никол. Никол. Коковцова — двоюродного брата К. К. и закончили его в семье Ю. Борчевского
7-го января муж мне сказал: «Завтра я уезжаю на ст. Сосыка в Штаб Дон, Армии и затем опять на фронт к моим казакам. Ты вернешься к семье в Новороссийск. Я буду тебе часто писать... затем ты поезжай в Батум и там ожидай моих следующих указаний.
Настал и день его отъезда на фронт. Это был последний в нашей жизни день моего счастья быть вместе с моим любимым и здоровым мужем.
На вокзале генералы, его сопровождавшие, обратили внимание на состояние его здоровья и заметив недомоганье, предложили остаться в Екатеринодаре. К. К. сказал, обращаясь ко мне:
— «Знаешь, дорогая, я хотел бы, чтобы и ты ехала со мной: я хотел бы быть вместе с тобой...» (В Степном походе я все время была с ним). Услыхав это, я очень обрадовалась.
Но, к моему великому сожалению, он вдруг добавил: «Нет, поезжай туда, куда я тебе уже сказал. Там жди письма с моим указанием».
Так мы и разъехались: он — на фронт в свой корпус; я — в Новороссийск — к своей семье. Ю. Борчевский со мной вместе тоже вернулся в Новороссийск,
Прошло некоторое время. Известий от мужа с фронта я не получала. Где он был и что с ним — я ничего не знала. Сердце мое было неспокойно... Я все время была грустна... и уже с семьей собиралась уезжать в Батум.
Как вдруг, от Дон. Атамана ген. А. П. Богаевского я получила телеграмму — «приезжайте немедленно!»
Встревоженная и взволнованная мыслью о возможной болезни мужа, я обратилась за помощью к ген. Лукомскому и он, опять, предоставил в мое распоряжение в поезде на Екатеринодар купэ 1-го класса.
В Екатеринодар мы с Ю. Борчевским приехали рано утром на след. день. Там, на станции, мне сказали, что ген. Мамантов болен. Указали и больницу, где он находился. Экипажей на станции не было и мы пошли пешком.
Вот и больница, швейцар открыл нам двери. Я сказала ему, что «мы к генералу Мамонтову». Он меня попросил подождать немного в вестибюле, а сам пошел к доктору доложить о моем приезде.
В ожидании возвращения швейцара проходят несколько тревожных минут.
Наконец, пришел доктор. Поздоровались и его первые слова были: «Слава Богу, приехали! Мы Вас очень ждали!»
В разговоре со мной он сказал, что 8-го января Конст. Конст., в одной шинели, уже больного тифом и воспалением легких привезли к нему — прямо в больницу. К этому доктор добавил, что был очень морозный день, в вагоне (в котором везли К. К.) все стекла в окнах выбиты.
Доктор просил меня немного подождать и пошел подготовить больного ко встрече, чтобы она не оказалась для него неожиданной, а может быть даже и роковой. Опять томительно-тяжелое для меня ожидание.
Ю. Борчевский успокаивал меня, как только мог. Наконец-то вернулся доктор и сказал мне: «Прошу Вас, будьте спокойны. Не волнуйтесь, чтобы не расстроить больного. Пойдемте к нему. Он Вас ждет уже несколько дней». Доктор ввел меня в маленькую комнатку. На койке я увидела моего больного мужа. Узнать его было очень трудно... Это был форменный скелет… кожа да кости... Видя его в таком ужасном состоянии, я, конечно, не могла не волноваться и не зарыдать. С тех пор, как я его видела 8 января, он страшно изменился. Вся в слезах, я неожиданно потеряла сознание, и очнулась на кровати, когда доктор привел меня в сознание. Постепенно я успокоилась, К. К. — тоже. Доктор ушел.
Сначала К. К. лежал в отдельной маленькой комнатке с двумя кроватями, одна из которых была для дежурящего у него ночью доктора. В день моего приезда больного к вечеру перевели в другую комнату, где поместилась и я для ухода за ним. Адъютант Борчевский принес мне из его квартиры примус, на котором я готовила сама для себя и больного все, что ему было надо,
К моему приезду (как сказал мне доктор), кризис болезни уже прошел. Видя меня около себя, Конст. Конст. при помощи доктора и лекарств, стал заметно поправляться. Мы часто с ним говорили, вспоминали нашу жизнь в ст. Нижне-Чирской; надеялись вместе с казаками вернуться туда опять. Вспоминал он и рейд и поход на Москву, из которого приказом его вернули. Строили с ним различные планы о дальнейшей нашей жизни в моем имении близ Батума — на полустанке Цихидзир.
От Штаба Дон. Армии у К. К. был доктор Петр Иванович Попов. Я его видела иногда днем и тогда, когда он ночью дежурил у постели больного. Утром и днем всегда приходил доктор больницы, который лечил Кон. Конст. и иногда, поочередно, приходили и два фельдшера (не казаки) для выполнения предписанных доктором К. К. лечебных мер. К одному из них К. К. относился очень хорошо и всегда был рад его приходу. А другого он почему-то не любил, близко его к себе не подпускал и всегда говорил мне: — «гони, гони его прочь от меня».
Как я уже сказала раньше, кризис миновал и хотя и медленно, но все же постепенно К. К. поправлялся. С каждым днем силы к нему сокращались вес больше и больше и он становился все крепче и крепче.
Я была довольна и счастлива: он уже сидел в подушках на кровати и самостоятельно ел и пил крепкий горячий чай, который очень любил.
Кроме докторов и Ю. Борчевского, во время болезни К. К. никто не посещал.
Наконец, состоялся консилиум врачей.
Консилиум решил, что больного (который перенес сыпной тиф, воспаление почек и легких) можно было выписать из больницы и отправить в Батум.
Но для большего укрепления его сил и здоровья, решили еще подождать дня два- три: — слишком он был еще слаб для путешествия в Новороссийск и дальше в Батум.
После консилиума врачей, доктор П. И. Попов заявил мне, что ему у больного ночью дежурить больше не требуется и перестал приходить.
Во все время болезни К. К. в Екатеринодарских газетах были периодические объявления о ходе его болезни и состоянии его здоровья. Газеты также сообщали о предполагавшемся его скором отъезде на Юг.
Со стороны англичан К. К. пользовался большим расположением и вниманием. Несколько раз его посещал английский доктор и интересовался ходом его болезни.
В ночь на 31-ое января в комнате у больного горел примус; на нем кипел чайник с водой для чая. К. К, сидел в подушках и разговаривал со мной. Часов около десяти вечера я накормила его ужином. Напоила горячим чаем и уложила а постель. Он заснул.
Я тоже легла спать. Как всегда, с тех пор как я приехала к Конст. Конст., ночью я спала очень чутко... и все время прислушивалась к дыханию больного... Вдруг... скрипнула дверь... Я моментально вскочила с кровати. К. К. — уже не спал. Около его кровати я увидела фельдшера, того, которого К. К. не любил и к себе не подпускал. В своих руках фельдшер держал шприц. Конст. Конст. сразу же, тревожно, закричал мне: «Гони, гони... его, подлеца, вон». Я была очень взволнована.
Присутствие фельдшера в комнате больного — тем более ночью, — меня очень удивило, т. к. после консилиума врачей персонал больницы перестал посещать больного по ночам. Я спросила фельдшера, «зачем он пришел и что ему надо?» Фельдшер ответил, что по приказанию доктора (который лечил К. К.), он должен был сделать ночью больному впрыскивание «успокоительного лекарства».
Описать это все очень трудно, — так все это произошло мгновенно.
После крика К. К. «гони... гони»... я бросилась к фельдшеру и хотела его не допустить к Конст. Конст-чу и пыталась вывести из комнаты. Но фельдшер сопротивлялся, очень грубо, сильным ударом, оттолкнул меня от себя, так, что я чуть не упала на пол. Я бросилась к двери, ведущей в корридор, чтобы кого-нибудь позвать себе на помощь. Этим моментом воспользовался фельдшер и сделал Конст. Конст укол шприцем... возможно и вероятно с отравленной жидкостью... как я думала после и думаю и теперь.
После этого укола фельдшер быстро подошел ко мне и, так как я закрывала выход из комнаты, оттолкнул меня от двери и поспешно вышел из комнаты. На мой крик — «на помощь» — ко мне никто не пришел: было два часа ночи...
Когда я вернулась от двери и подошла к Конст. Конст., на мои вопросы он мне уже больше ничего не отвечал... и сказать мне ничего не мог. В ту же ночь этот фельдшер сбежал из больницы. Разыскивали его впоследствии или нет — я не знаю. Утром, в тот же день (как потом мне передавал Н. Н. Коковцев) в городе «пошла молва, что ген. Мамантова в больнице ночью отравили».
Во все время болезни я никогда не думала, что мой муж может быть кем-нибудь, отравлен. Поэтому в последние дни и ночи болезни около него, кроме меня одной, никого не было.
Утром, когда пришел доктор для очередного осмотра больного, я ему рассказала все, что произошло ночью. Он очень удивился и сказал мне, что никакого распоряжения фельдшеру о впрыскивании Конст. Конст. «успокаивающего лекарства» он не давал.
До самой своей смерти К. К. после этой ночи ничего не пил, не ел и не говорил... Что делали доктора для его спасения и какие они принимали меры — я не знаю.
Все это время он находился в бессознательном состоянии и никого не узнавал...
И при его смерти около него была только я одна.
С той ночи прошел уже большой срок. Прошло сорок четыре года, но я до сих пор еще не могу забыть эту ужасную ночь...
После этой ночи я заболела: у меня было сильное нервное расстройство. Почти все время я была в бессознательном состоянии.
Уже в Крыму Н. Н. Коковцев мне рассказал, что по вызову врачей профессор Сиротинин за два часа до смерти Конст. Конст. осматривал его и сказал Николаю Николаевичу, что ген. К. К. Мамантов был отравлен.
Вот сведения, которые мне передали уже много позже после его похорон, когда я поправилась.
Вскрытия тела усопшаго не делали. На первой панихиде, когда я увидела Конст. Конст. в гробу, потеряла сознание и упала — меня вынесли из церкви и больше на панихиды (по приказу доктора) не пускали до самых похорон.
У меня было большое нервное расстройство и потрясение. Все, что было в это время, я очень плохо помню.
Но помню, что Екатерининский собор, где было отпевание, был переполнен молящимися, пришедшими отдать свой последний долг усопшему герою.
В газете «Кубанская Воля», которая у меня сохранилась до сих пор — № 56-23 от 4-го февраля 1920 г. — в политической хронике, на первой странице, в левом верхнем углу — большими, жирными буквами напечатано:
«Сегодня похороны ген. К. К. Мамантова». Не посредственно за этим в траурной рамке идет объявление: «Вынос тела почившего 1-го сего февраля генерала-лейтенанта Константина Константиновича Мамантова из Крепостной церкви в Екатерининский собор состоится 4-го февраля в 9 час. утра, Начало заупокойной литургии в Екатерининском верхнем храме в 10 часов утра. По окончании литургии погребение в усыпальнице Екатерининского Собора».
Под этим объявлением — в траурной рамке — следует другое: «Командующий корпусом ген. Павлов, офицеры и казаки 4-го Донского Конного Корпуса с глубоким горем извещают о смерти их любимого вождя и командира генерала-лейтенанта Константина Константиновича Мамантова, последовавшей 1-го февраля в гор. Екатеринодаре».
И еще одно объявление — под этим, тоже в траурной рамке — некролог.
Екатерина Васильевна Мамантова с глубоким прискорбием извещает о кончине ее горячо любимого мужа ген.-лейт. К. К. Мамантова.
Вынос тела из Крепостной церкви в Екатерининский собор имеет быть 4-го февраля в 3 час. утра.
В этой же газете в этот день напечатано, что на своем утреннем заседании члены Донского Войскового Круга почтили вставанием память покойного ген. К. К. Мамантова, скончавшегося 1-го февраля от сыпного тифа. Похороны покойного состоятся сегодня. Тело погребено будет в усыпальнице Екатерининского Собора.
Расходы по похоронам приняты на счет Донского Войска.
Был оглашен приказ по В.В.Д. Ст. Сосыка. 2-II. «Вследствие тяжелых условий повседневной жизни на фронте, героически переносимых нашей доблестной армией, болезни уносят из наших рядов многих героев, посвятивших себя служению Родине. Много жертв выхвачено смертью из командного состава армии, жившего одной жизнью с рядовыми бойцами.
Не пощадила она и нашего …аго *) /*) Из всего слова только можно разобрать эти последние буквы, другие стерлись/ героя, одного из лучших вождей армии и гордость нашей конницы: 1-го февр., в 12 час. 30 мин., в гор. Екатеринодаре скончался генерал-лейтенант К. К. Мамантов.
Мир праху твоему, Храбрейший из Храбрых! Дон никогда не забудет твоих дел и трудов на пользу и славу родного края и по достоинству почтит он память своего народного героя, как только войдет в русло своей нормальной, спокойной и трудовой жизни.
Донской Атаман.
Генерал-лейтенант Богаевский»
На похоронах Конст. Конст. большое участие принимал и его двоюродный брат Н. П. Коковцев.
Кроме наших русских — на похоронах присутствовали англичане и французы. Англичане возложили венок на его могилу с соответствующей надписью.
Всех венков было около сорока. На 5-6-й день после похорон, когда почти все уезжающие покидали Екатеринодар — и я (с Ю. Борчевским) уехала в Новороссийск.
Перед отъездом мне удалось поговорить с Донским Атаманом ген. А. П. Богаевским, который обещал мне поддержку и помощь, что он впоследствии и выполнил.
После моего приезда в Новороссийск, приблизительно через неделю, наши казаки меня уговорили вывезти из Екатеринодара тело усопшего. Я поехала. Город Екатеринодар уже на половину был пуст. Я могла только отслужить панихиду в церкви, взяла ленты с некоторых венков и вернулась обратно в Новороссийск, т. к. казаки меня обманули и ни один из тех, кто хотел мне помочь, — не приехал.
Когда ген. Деникин в Новороссийске грузил свою Армию для перевозки ее в Крым, я со своей семьей (при помощи моего знакомого полковн. Кулакова) погрузилась на маленький пароход и уехала в Туапсе, где мы перегрузились на другой пароход, идущий в Батум. На этом пароходе ехал и один английский генерал, которому (на его вопрос — кто я) сказали, что я вдова ген. Мамантова, и он пригласил меня к себе. При помощи переводчицы — гувернантки моих племянников, хорошо говорившей по английски — мы долго разговаривали. Он утешал меня в большом моем горе и говорил, что Дон. казаки не должны и не могут забыть своего героя ген. Мамантова.
В Батуме (в моем имении) мы жили до тех пор, пока туда не пришли большевики. В ночь их прихода туда нам удалось погрузиться на последний пароход Парамонова, уходящий в Крым — в Евпаторию.
В 1923 г. в Болгарии в г. София протопресвитер Г. Шавельский в разговоре со мной сказал мне, что он причащал моего умершего мужа и подтвердил (об этом прот. Г. Шавельский еще в Екатер. говорил Ник. Ник. Коковцеву) мне, что Конст. Константинович был отравлен.
Дон. Атаман А. П. Богаевский (до своей смерти) из Франции присылал мне в Югославию несколько раз по триста динар, — за эту помощь я была ему очень благодарна.
Участники «Степного Похода» тоже не один раз оказывали мне помощь деньгами. Большое спасибо им за это. Ген. С. В. Денисов при его жизни, когда я приехала в Америку, сделал мне много добра. Все время (до его смерти) он меня очень поддерживал — и морально и материально (немного из личных средств). Он, для оказания постоянной помощи мне, хотел открыть среди казаков фонд имени ген. Мамантова, Но… ген. И. А. Поляков ему в этом почему-то помешал.
В данный момент я живу на Городскую Помощь — и очень рада, что никому не являюсь в тягость.
Вот Вам, Донские казаки, моя исповедь.
Эта трагическая смерть моего мужа, окончила нашу совместную счастливую жизнь... Так было угодно Господу Богу. Его Святая Воля.
А кто до этого допустил... Бог им судья...
Екатерина Мамантова
США
(Источник: «Родимый край» -- Бюллетень Донского Войскового Объединения. Париж. № 52 1964 г.: http://elan-kazak.ru/sites/default/files/IMAGES/ARHIV/Periodika/rod.kray/52.pdf)
|
|
| |
|
