В.Черкасов-Георгиевский "КАЗАЧЬИ ВОЖАКИ. Генерал-лейтенант А.Г.Шкуро и генерал-лейтенант К.К.Мамонтов (Мамантов)". Очерк 7 из книги “Вожди Белых армий”. ДОПОЛНЕНИЕ о П.Н.Краснове, мемуар вдовы К.К.Мамантова
Послано: Admin 27 Июн, 2011 г. - 18:26
Казачество
|
+ + +
В декабре 1919 года в отступающих ВСЮР Деникин назначил решительного генерала барона П. Н. Врангеля командующим Добровольческой армии, которому должны были подчиняться корпуса Мамонтова и Шкуро.
О ситуации, сложившейся с этими двумя казачьими командирами в связи с красным наступлением на Харьков, Петр Николаевич Врангель так вспоминал в своих мемуарах:
"Добровольцы все еще держались против наседавшего противника, бой шел в предместьях Харькова, и ночью генерал Кутепов предполагал город оставить; раненые и большая часть наиболее ценных грузов были вывезены, однако много ценного имущества как в городе, так и в составах, оставлялось противнику. От генерала Мамонтова все еще сведений не было.
29-го (ноября - ст. стиля/12 декабря - нов. Стиля. - В.Ч.-Г.) красные вступили в Харьков. Прибывший из Харькова полковник Артифексов восторженно отзывался о доблести добровольческих частей и чрезвычайно хвалил стойкость и распорядительность командира корпуса (генерала Кутепова - В.Ч.-Г.). Вместе с тем он докладывал о возмутительном поведении "шкуринцев" - чинов частей генерала Шкуро, значительное число которых, офицеров и казаков, оказались в Харькове. Вместо того, чтобы в эти трудные дни сражаться со своими частями, они пьянствовали и безобразничали в Харькове, бросая на кутежи бешеные деньги. Сам генерал Шкуро находился на Кубани в отпуске и ожидался в армии со дня на день. Зная хорошо генерала Шкуро, я считал присутствие его в армии вредным и телеграфировал Главнокомандующему:
"Армия разваливается от пьянства и грабежей. Взыскивать с младших не могу, когда старшие начальники подают пример, оставаясь безнаказанными. Прошу отчисления от командования корпусом генерала Шкуро, вконец развратившего свои войска. Генерал Врангель".
О генерале же Мамонтове, части которого тоже и во многом по тем же причинам, что и кубанские, распоясались, Врангель заявил Деникину еще при своем назначении командующим Добровольческой армии 6 декабря:
- Я считаю совершенно необходимым дать мне возможность выбрать своих ближайших помощников. В частности, во главе конницы должен быть поставлен хороший кавалерийский начальник. Пока Конной группой руководит генерал Мамонтов, от конницы ничего требовать нельзя.
Так что, 15 декабря 1919 года генерал К. К. Мамонтов был отрешен от командования возглавляемой им конной группы за "преступное бездействие", а генерал А. Г. Шкуро - от командования корпусом по причинам, указанным Врангелем в телеграмме Деникину.
Как видно из замечаний Шкуро по поводу отношения Врангеля к мамонтовскому рейду, Андрей Григорьевич теперь плохо переваривал "непомерно честолюбивого" Врангеля. Насчет же Шкуро, с партизанами которого врангелевцы однажды по-братски делили кров на германском фронте, генерал Врангель тоже стал безаппеляционен, возмутившись его поведением еще год назад, что видно из мемуарных "Записок" Петра Николаевича:
"На заседание Краевой Рады прибыл, кроме генерала Покровского и полковника Шкуро, целый ряд офицеров из армии. Несмотря на присутствие в Екатеринодаре ставки как прибывшие, так и проживающие в тылу офицеры вели себя непозволительно распущенно, пьянствовали, безобразничали и сорили деньгами. Особенно непозволительно вел себя полковник Шкуро. Он привез с собой в Екатеринодар дивизион своих партизан, носивший наименование "волчий". В волчьих папахах, с волчьими хвостами на бунчуках, партизаны полковника Шкуро представляли собой не воинскую часть, а типичную вольницу Стеньки Разина. Сплошь и рядом ночью после попойки партизан Шкуро со своими "волками" несся по улицам города, с песнями, гиком и выстрелами.
Возвращаясь как-то вечером в гостиницу, на Красной улице увидел толпу народа. Из открытых окон особняка лился свет, на тротуаре под окнами играли трубачи и плясали казаки. Поодаль стояли, держа коней в поводу, несколько "волков". На мой вопрос, что это значит, я получил ответ, что "гуляет" полковник Шкуро. В войсковой гостинице, где мы стояли, сплошь и рядом происходил самый бесшабашный разгул. Часов в 11-12 вечера являлась ватага подвыпивших офицеров, в общий зал вводились песенники местного гвардейского дивизиона и на глазах публики шел кутеж. Во главе стола сидели обыкновенно генерал Покровский (другой лихой кубанский вожак - В.Ч.-Г.), полковник Шкуро, другие старшие офицеры. Одна из таких попоек под председательством генерала Покровского закончилась трагично. Офицер-конвоец застрелил офицера Татарского дивизиона".
50-летний генерал Мамонтов своим отстранением возмутился и телеграфировал по поводу решения Врангеля главному командованию:
"Учитывая боевой состав конной группы, я нахожу не соответствующим достоинству Донской армии и обидным для себя замечанием, как командующего конной группой, без видимых причин лицом, не принадлежащим к составу Донской армии и младшим меня по службе. На основании изложенного считаю далее невозможным оставаться на должности командира 4-го Донского корпуса".
Копии этой телеграммы Мамонтов разослал всем своим полкам и самовольно покинул корпус. Деникин посчитал неслыханным мамонтовское поведение и утвердил приказ об отрешении донского генерала от командования. Ему горячо возразили Донской атаман генерал Богаевский и командующий Донской армией генерал Сидорин, что "4-й корпус весь разбегается и собрать его может только один Мамонтов".
Действительно, генерал Улагай, возглавивший по приказу генерала барона Врангеля бывших кубанцев Шкуро и бывший корпус Мамонтова, как указывает Н. Н. Рутыч в его "Биографическом справочнике, терпел фиаско:
"Убедившись в малочисленности Кубанских частей и малой боеспособности корпуса Мамонтова, генерал Улагай дважды доложил генералу Врангелю о небоеспособности конной группы".
В донесениях генерала Улагая от 24 декабря (ст. стиль) 1919 года это так выглядит:
"Донские части, хотя и большого состава, но совсем не желают и не могут выдерживать самого легкого нажима противника... Кубанских и терских частей совершенно нет... Артиллерии почти нет, пулеметов тоже (потеряны в боях)".
Увы, катастрофа происходила с новой конной ударной группой Улагая, созданной из остатков мамонтовцев и шкуровцев, других казачьих частей, которую намечалось довести до десяти тысяч шашек. А эта группа была призвана разбить кавалерию Буденного, с какой Шкуро, еще находясь в строю перед отпуском по болезни, как мог воевал и потом огорченно восклицал:
"Буденный превосходил меня конницей почти вдесятеро. Пехота его состояла из одной дивизии девятиполкового состава... Буденный заботливо берег свой конский состав. После 2-3 дней действий на фронте он отводил части в резерв, заменяя их свежими или пехотой. Я же, вследствие ограниченности моих сил, а также из-за того, что инициатива находилась в руках противника, вынужден был всегда держать свою конницу в первой линии, обнаруживая и утомляя без того уже измученных казаков и калеча свой конский состав".
Надо было спасать положение в белой кавалерии. Глава Донской армии генерал Сидорин попросил генерала барона Врангеля передать ему обратно корпус генерала Мамонтова. Барон не стал возражать, так как, по мнению Улагая, "донцы... не только не представляли боевой силы, но примером своим развращали соседние части".
Деникин вынужден теперь был поддержать и это, хотя мало имелось надежды будто донское командование сумеет привести мамонтовцев в полный порядок, что и подтвердилось, как прокомментировал позже Антон Иванович Деникин:
"Когда корпус был передан обратно в Донскую армию, Мамонтов вступил вновь в командование им, собрал значительное число сабель, и впоследствии за Доном корпус этот нанес несколько сильных ударов коннице Буденного... Успехи эти не могли изменить общего положения и не компенсировали тяжкого урона, нанесенного дисциплине".
В декабре накануне нового 1920 года (по старому стилю) заканчивалось трехмесячное сражение, начатое большевицким контрнаступлением. Последние резервы Белой армии встали на плацдарме между своими донскими оплотами Новочеркасском и Ростовом-на-Дону.
Левый ростовский фланг закрыли добровольцы, корниловцы и дроздовцы из которых по старой привычке оделись во все чистое, как положено перед битвой насмерть. На правом новочеркасском фланге сосредоточился 3-й Донской корпус генерала Гусельщикова с его знаменитыми доблестью гундоровцами и остатки других донских частей. По центру ростовско-новочеркасского фронта уперлись уступом 4-й Донской корпус генерала Мамонтова и Сводный корпус из кубанских и терских частей генерала Топоркова с пластунами и двумя офицерскими школами.
На 80-километровом фронте началось беспощадное сражение, как всегда, с многократным перевесом красных сил. На Новочеркасск развернулась конница корпуса Думенко при поддержке двух стрелковых дивизий. Белые казаки ринулись во встречную атаку вместе со своими танками. Красная кавалерия, пехота остановились и побежали. Но их артиллеристы были спокойнее: врезали по танкам и несколько из железных чудищ загорелось...
Замялись казаки, и немедленно уже многоопытный Думенко опять бросил свою конницу вперед. Донцы не выдержали нового удара, стали пятиться в город... Казаки славного Гусельщикова отчаянно дрались за столицу Тихого Дона, которую "хатой с краю" не желали отстаивать на центральных русских равнинах. Они отбивались весь день, а ночью штурмующие смяли их и казаки сдали Новочеркасск, отошли к Дону.
По центру ростовско-новочеркасской позиции блестяще сражались Мамонтов и Топорков. Они слаженно атаковали, разбив полторы красные дивизии, взяв пленных и орудия. Однако, видя, что происходит у Новочеркасска, опасаясь фланговых ударов, не развили успеха и отошли на исходные.
На следующий день по этому участку обрушилась вся масса Первой Конной армии Буденного, которая с ноября 1919 года была развернута из Конного корпуса именно для противодействия донской и кубанской кавалерии белых. Терская пластунская бригада перед буденновцами не дрогнула, она приняла удар и сражалась пока не погибла почти полностью. Была рассеяна и конница генерала Топоркова. Из его корпуса в открытом поле встали лишь две офицерские школы, решившие показать, как умирают в Белой Гвардии.
Юнкера стояли в каре и залпами били из винтовок по несметным буденновским эскадронам, налетающим на них со всех сторон. Этих юношей, которые получат офицерские погоны только на небесах, красные конники не смогли рассеять. Пришлось большевикам подтянуть артиллерию, которая расстреляла белые каре прямой наводкой.
В этот момент генерал Мамонтов, которому оставалось жить всего несколько недель, сделал свою последнюю ошибку. Ему уже приказали немедленно атаковать красных, но Константин Константинович, зная, что Новочеркасск пал, видя, как геройски, но безвозвратно уходят на смерть последние кубанские и терские части Топоркова, посчитал, что ему надо со своим корпусом отходить: дальнейшее сопротивление казалось бессмысленным. Началась внезапная оттепель, генерал переживал, что вот-вот и переправы станут невозможны. Он так и пытался объяснить необходимость отхода Главному командованию:"...Опасаясь оттепели и порчи переправ..."
Главком Деникин повторно через штаб Корниловской дивизии лично приказал Мамонтову немедленно атаковать. Донской генерал снова не среагировал. Заслуженный казачий вожак генерал Мамонтов бросил фронт на самом его "донском пятачке" и спешно отступил с корпусом через Аксай на левый берег Дона...
Добровольческие русские полки офицеров и юнкеров на последнем, левом фланге под Ростовом дрались, как собирались, по своему всегдашнему обычаю насмерть. В тот день, когда сдали донцы Новочеркасск и отступили с центральной позиции мамонтовцы, когда были разгромлены кубанские и терские казаки, которых не случайно называют до сих пор православными рыцарями, добровольцы выстояли перед всеми вражескими атаками. Они сумели отбросить и ворвавшуюся в "терский" прорыв буденновскую кавалерию.
Дроздовцы и конники генерала Барбовича перешли в контратаку, отогнав большевиков на семь верст. Но со стороны отданного Новочеркасска советские войска заходили к белым в тыл. В Ростов глубоким обходным маневром ворвалась 4-я кавдивизия Буденного... Уходили с позиции добровольцы все же только по приказу. Корниловцам и дроздовцам пришлось миновать уже захваченные большевиками Ростов-на-Дону и Нахичевань, где русские офицеры в черно-алых и бело-малиновых фуражках пробивались штыками на левый берег Дона.
Так кончился 1919 год.Деникин его оценивал:
"Год, отмеченный для нас блестящими победами и величайшими испытаниями... Кончился цикл стратегических операций, поднявших линию нашего фронта до Орла и опустивших ее к Дону... Подвиг, самоотвержение, кровь павших и живых, военная слава частей - все светлые стороны вооруженной борьбы поблекнут отныне под мертвящей печатью неудачиобозный".
Последнюю деникинскую фразу всецело можно отнести к судьбе генерал-лейтенанта К. К. Мамонтова. "Мертвящая печать неудачи" омрачила конец славного мамонтовского пути.
В январе 1920 года Константин Константинович заболел сыпным тифом в Екатеринодаре, куда прибыл для участия в заседаниях Верховного Круга Дона, Кубани и Терека. Генерал-лейтенант Мамонтов здесь умер от болезни 14 февраля. Есть мнения, что К. К. Мамонтов был отравлен. Похоронили донского вожака там же в кубанской земле.
+ + +
Генерал А. Г. Шкуро находился в течение всех этих событий в отпуске из-за его обострившихся ран, особенно сильно разболелась нога, поврежденная взрывом в доме священника, где они были с Мамонтовым: хромал и не мог ездить верхом.
Человек сколь отчаянный, столь и бесшабашный, Андрей Григорьевич не унывал из-за нападок и смещения его с должности Врангелем хотя бы потому что удостоен был англичанами-союзниками ордена от Его Величества британского короля Георга V. Кавалер этой одной из высших наград Англии - Ордена Бани получал личное дворянское звание "рыцарь".
В Таганроге, где была тогда Ставка Деникина, начальник британской Военной миссии генерал Хольмэн пригласил генерала Шкуро в помещение миссии. Там выстроился британский военный почетный караул и генерал Хольмэн, возлагая награду на кубанского генерала, сказал:
- Этот высокий орден жалуется вам Его Величеством за ваши заслуги в борьбе с большевизмом как с мировым злом.
В январе 1920 года в связи с расформированием Кавказской армии генерала Покровского Главнокомандующий А. И. Деникин приказал генерал-лейтенанту Шкуро формировать Кубанскую армию с передачей в нее бывших "кавказских" частей. В это время мы можем в последний раз присмотреться к Шкуро на Гражданской войне благодаря воспоминаниям бывшего начальника Военных сообщений Кавказской армии генерала П. С. Махрова:
"24 января (ст. стиль - В.Ч.-Г.) 1920 года я приехал на станцию Тихорецкая, чтобы представиться Командующему Кубанской армией генералу Шкуро, в ведение которого было официально включено мое Управление.
В штабе армии, в поезде, я встретил моего приятеля генерала Стогова Николая Николаевича, занимавшего должность начальника штаба, и почти всех офицеров, переведенных в штаб Шкуро из штаба Покровского...
Шкуро пригласил меня на завтрак со Стоговым и старшими офицерами его штаба. Завтракали в вагоне-столовой, украшенной волчьими головами. Завтрак был очень скромный, пили мало. Я был удивлен, так как неоднократно слышал, что Шкуро много пьет. Шкуро, Стогов и другие офицеры были в очень хорошем настроении, и будущее на фронте представлялось им в розовом свете.
Шкуро казался беспечно веселым и довольным тем, что Деникину с Верховным Кругом удалось добиться соглашения. После этого Шкуро рассчитывал, что формирование Кубанской армии пойдет быстро и энергично. Было заметно также, что он доволен своим начальником штаба Стоговым. За завтраком Шкуро откровенно сказал:
- Я в вашей стратегии, господа, ни черта не понимаю. Вот хороший набег сделать - это я умею. Теперь стратегией пусть занимается Николай Николаевич, а я займусь формированием армии, а потом, Бог даст, станем громить большевиков, как я их бил под Екатеринославом и Воронежем.
В этих словах проявилась бесхитростность этого генерала, резко отличавшая его от других военачальников и создававшая атмосферу непринужденности. В лице Шкуро я встретил человека сердечной простоты и доброты, без дерзновенных притязаний. Слухи о его пристрастии к пьянству не соответствовали действительности. Его обвиняли в еврейских погромах, но на самом деле он этого не допускал. Правда, он налагал контрибуции на евреев в занятых им городах. Этими деньгами Шкуро помогал вдовам и сиротам своих казаков. Я в этом лично убедился: на станции Калач умер комендант, оставив вдову с детьми. Ей полагалось от казны пособие, которого при тогдашней дороговизне могло хватить на неделю скромной жизни. Я обратился к Шкуро. Без всяких разговоров он тут же на клочке бумаги карандашом написал: "Дежурному генералу. Выдать немедленно вдове полковника (такой-то) 200 тысяч рублей пособия. Генерал Шкуро".
Недолго был Шкуро во главе Кубанской армии, которую он основывал, передав в феврале 1920 года командование ею генералу Улагаю, который под ударами красных отошел с кубанцами в район Туапсе-Сочи на Черном море.
В апреле главкомом ВСЮР стал генерал-лейтенант, флигель-адъютант барон П. Н. Врангель и командование Кубанской армией от генерала Улагая перешло к тогдашнему Кубанскому атаману генералу Н. А. Букретову. Еврей по национальному происхождению Букретов на предложение Врангеля перебросить Кубанскую армию в Крым упорно отказывался со "всей самостийностью", в результате чего большая часть его войск сдалась большевикам. Тогда Букретов передал командование остатками кубанских частей командиру 2-й отдельной Донской бригады генералу В. И. Морозову и сложил с себя звание Кубанского атамана. Атаманскую же булаву вручил Букретов некоему инженеру Иванису, а сам бежал с другими членами Кубанской Рады в Грузию, откуда эмигрировал в Турцию, и там его следы потерялись.
Все эти мытарства кубанцев полной чашей хлебнул и генерал Шкуро, не бросавший своих казаков до последнего на Черноморском побережье. Андрей Григорьевич, несмотря на неприязнь к нему Врангеля, все же надеялся, что новый главком даст ему еще послужить Белому Делу в Русской Армии, как стали называться бывшие Вооруженные Силы Юга России. Но этого не произошло, генерал-лейтенант А. Г. Шкуро был уволен Главнокомандующим П. Н. Врангелем из армии и в мае 1920 года он эмигрировал из Крыма, из России.
+ + +
За границей 34-летний А. Г. Шкуро обосновался в Париже. Отличный кавалерист, знаток лошадей, он в поисках заработка здесь доходил и до того, что работал в цирке наездником.
Находясь в некоторой изоляции от основной части Русского Зарубежья, Андрей Григорьевич желал оставить память о себе и в 1920-21 годах диктовал воспоминания бывшему полковнику русской армии В. М. Беку, служившему во французском военном министерстве. Но при своей жизни Шкуро так и не захотел опубликовать мемуары, из которых мы здесь неоднократно цитировали, и они под названием "Записки белого партизана" вышли в свет в Буэнос-Айресе лишь в 1961 году.
В годы перед Второй мировой войной Шкуро время от времени видели в кабачках Белграда и Мюнхена, где он встречался со своими бывшими "волками".
Имя генерала Шкуро вновь звучно ожило среди белоэмигрантов в связи с начавшейся войной. Андрей Григорьевич принял участие в формировании антисоветских казачьих частей, подчиненных гитлеровскому командованию.
Началось с того, что в оккупированной немцами Сербии германские власти дали разрешение на создание Русского Охранного Корпуса для поддержания порядка и борьбы с красными югославскими партизанами. В его формировании активно участвовал бывший Походный атаман Кубанского казачьего войска, оставшийся в таком же качестве и в эмиграции, генерал-лейтенант В. Г. Науменко. К началу 1941 года в Корпусе числилось около трехсот казаков-эмигрантов, к концу года - 1200, а к концу 1942 года в нем будет воевать с красными партизанами Тито уже две тысячи в основном кубанцев, а также батальон донских казаков, прибывший из Болгарии.
Летом 1942 года немецкая армия вышла к Волге и на Северный Кавказ, где многие из уцелевших после расказачивания донцов, кубанцев, терцев ее приветствовали. Под эгидой вермахта в сентябре 1942 года в Новочеркасске собрался Казачий сход, на котором избрали Штаб Войска Донского во главе с бывшим войсковым старшиной Белой армии С. В. Павловым. На местах прошли выборы станичных и кое-где окружных атаманов, которые стали формировать казачьи части для охранной службы и боевых действий на стороне германской армии. С февраля 1943 года немцы под ударами советской армии отойдут почти со всех казачьих земель, и с ними отправятся на чужбину десятки тысяч казаков, которые там вместе с эмиграцией первой волны станут новобранцами для последующих казачьих формирований.
В связи со всеми этими событиями в декабре 1942 года в Берлине при Министерстве по делам оккупированных восточных территорий было организовано Казачье управление во главе с референтом Н. А. Гимпелем, который привлек к своей работе бывшего Донского атамана 74-летнего генерала-от-кавалерии П. Н. Краснова. В январе 1943 года Краснов выступил с обращением, в каком призвал казачество встать на борьбу с большевицким режимом. Пронизано оно было сепаратизмом, ни словом не упоминалась Россия.
Насчет этой красновской деятельности генерал А. И. Деникин, прозябающий в это время в одном из уголков Франции, отказавшийся наотрез работать с немцами, писал:
"Сотрудничеством с гитлеровцами Краснов и подтвердил, что русских он не любит. Русских, Россию - как нерусский казак со всей самостийностью".
Важнейшим шагом консолидации казаков с вермахтом стало формирование 1-й Казачьей кавалерийской дивизии под командованием генерала войск СС Гельмута фон Паннвица, силезца, воевавшего в Первую мировую войну лейтенантом кавалерии. Он носил казачью форму, посещал церковные православные службы. Когда в лагерь его казаков приезжали генералы Краснов, Шкуро, Науменко, оркестр играл "Боже, Царя храни". В 1944 году казаки фон Паннвица будут драться на германской передовой против югославских и болгарских дивизий. А в конце декабря 1944 года выйдут на реке Драве против советской 133-й дивизии имени Сталина. Их бой часто будет переходить в рукопашную и красноармейцы побегут.
В 1943 году произошло также объединение казачьих беженских станиц и строевых частей в Казачий Стан под началом Походного атамана полковника С. В. Павлова. Для этих целей до середины 1943 года Казачьему управлению Гимпеля удалось перевести семь тысяч казаков с положения остарбайтеров в обладателей германских иммиграционных паспортов.
Функции Временного казачьего правительства за границей германскими властями были переданы Главному управлению казачьих войск (ГУКВ), созданному в марте 1944 года. Казачьему Стану же предоставили территорию площадью 180 тысяч гектаров в оккупированной Западной Белоруссии, откуда позже из-за угрозы советского наступления эвакуируют казаков в Северную Италию. ГУКВ возглавил генерал П. Н. Краснов, в руководство вошли полковник Павлов, генерал Науменко, Походный атаман Терского войска полковник Кулаков, начальником штаба стал племянник П. Н. Краснова полковник С. Н. Краснов. Правда, все документы, от них исходящие, не имели силы без подписи герра Гимпеля.
Генералы Науменко (первый слева) и Шкуро в 1-й Казачьей дивизии; слева позади - ротмистр Назаренко. Февраль 1944 года
В сентябре 1944 года в ставке Гиммлера прошло совещание, на котором собрались командир казачьей дивизии Г. фон Паннвиц, другие начальники казачьих частей, а ГУКВ представлял генерал А. Г. Шкуро. Здесь было объявлено о решении развернуть 1-ю Казачью кавалерийскую дивизию в 15-й Казачий кавалерийский корпус, в каком Шкуро стал командиром учебно-запасного полка.
При Главном штабе СС создали специальный орган - Резерв казачьих войск. В него было необходимо собрать всех казаков, способных носить оружие: эмигрантов и бывших "подсоветских", находящихся в лагерях военнопленных и среди восточных рабочих на германских предприятиях, в частях СС, полиции и армии, коренных и иногродних жителей казачьих областей. Начальником Резерва казачьих войск приказом рейхсфюрера также был назначен 58-летний генерал Шкуро.
По этому ведомству Шкуро в Берлине образовали комендатуру и вербовочный штаб, в который вошли 11 казачьих офицеров, два унтера и два казака, а на организацию вербовки выделили 25 офицеров и столько же казаков. Был открыт этапный лагерь для приема мобилизованных, который охраняли и обслуживали два десятка казаков, врач, санитар.
Вербовочные штабы Резерва казачьих войск разворачивались в Праге и Вене. Работе Шкуро содействовало министерство Розенберга и дублировавшее ее отделение СС "Остраум". Возраст вербуемых в Казачий корпус был расширен до 45 лет для рядовых и до пятидесяти офицерам.
Резерв казачьих войск генерала Шкуро действовал независимо от ГУКВ генерала Краснова, но красновский главк помогал шкуровцам освобождать казаков с немецких заводов для зачисления в строй. Это было проблемой, несмотря на распоряжение Главного управления СС, поэтому Резерв вербовал не очень успешно. С сентября 1944 года по апрель 1945 года его штабы направят в учебно-запасной полк Казачьего корпуса, за который также отвечал Шкуро, две тысячи человек, а в Казачий Стан - семь тысяч, но в основном стариков, женщин, детей.
В ноябре 1944 года в Праге прошел учредительный съезд Комитета Освобождения народов России (КОНР), создаваемый бывшим советским генералом А. А. Власовым, когда-то проучившимся четыре года в Духовной семинарии. Против КОНР восстало ГУКВ Краснова, который критиковал власовский манифест, например, за то, что "там мало говорится о православной вере и нет ни слова о жидах". Атаман Краснов изложил свою антивласовскую концепцию так:
"1. В свое время была Великая Русь, которой следовало служить. Она пала в 1917 г., заразившись неизлечимым или почти неизлечимым недугом.
2. Но это верно только в отношении собственно русских областей. На юге (в частности, в казачьих областях) народ оказался почти невосприимчивым к коммунистической заразе.
3. Нужно спасать здоровое, жертвуя неизлечимо больным. Есть опасность, что более многочисленный "больной элемент" задавит здоровый (т.е. русские-северяне казаков).
4. Чтобы избежать этого, надо найти союзника-покровителя, и таким покровителем может быть только Германия, ибо немцы - единственная "здоровая нация", выработавшая в себе иммунитет против большевизма и масонства.
5. Во власовское движение не следует вливаться: если окажется, что власовцы - абсолютно преданные Германии союзники, тогда можно говорить о союзе с ними. А пока расчет только на вооруженные силы немцев".
|
|
| |
|
