В.Черкасов-Георгиевский. РЫБАЦКИЕ РАССКАЗЫ: 1."Ты врезаешься в ослепительный, белоснежный день". 2."Там, над рекой поднималось солнце".
Послано: Admin 25 Фев, 2011 г. - 18:38
Литстраница
|
2. ТАМ, НАД РЕКОЙ ПОДНИМАЛОСЬ СОЛНЦЕ
В декабрьскую ночь с московских вокзалов уходили последние электрички. Со скользких перронов, позвякивая пешнями, в них садились рыболовы. С вагонных скамеек через окна в инее они смотрели на залитый огнями город, где всем остальным уютно.
Я расстегнул полушубок и поздоровался с моим рыжебородым товарищем, занявшим нам места здесь пораньше. Он кивнул, облокотился на свой рыбацкий ящик с ремнем на плечо и задремал.
Поезд несся по замершим пригородам-весям, и только в его громыхающем, светящим камельком чреве переговаривались, шевелились ни на кого не похожие пассажиры.
— Большинство здесь все-таки не ловцы рыб, а рыболовы, — проговорил, разлепив веки, Борода. — Рыбалка — любовь, не развлечение.
Я знал его давно, и не зря он сказал лозунгом, вставив евангельское "ловцы". Борода ездил ловить и в самые глухие месяцы бесклевья, начинал читать газету с прогноза погоды. Он презирал тех, кто поймает сегодня много рыбы только потому, что она отчаянно берет по первому льду.
Повеселел Борода в предутреннем снеговом лесу, через который наш десант с электрички долго топал к берегу. Нас было много, но двигались мы бесшумно, почти не разговаривали. Там, за деревьями, над рекой, поднималось солнце.
Я шел с Бородой на «его» место, о котором ловцы всегда говорят мистически и особенным тоном.
Сей рассказ впервые опубликован в 1970-х годах в "Учительской газете", затем перепечатан в альманахе "Рыболов-спортсмен" (Вып. 40. М.: Физкультура и спорт, 1980, с. 26), где на этой иллюстрации художник М.Лисогорский вторым справа, рядом с героем "Бородой", изобразил рассказчика-автора В.Черкасова-Георгиевского, носившего тогда усы.
Там мы разбирали наши снасти под хозяйскими взглядами местных рыболовов из соседних деревень. Они будто бы не уходили отсюда с вечера. Сидели над почерневшими лунками и уж, должно, запустили туда не одну горсть заманухи-подкормки рыбам. Был среди них и Юрка.
О нем я впервые услышал однажды в середине зимы, в «мертвый» сезон, когда к нашей кучке присоединился еще один промерзший от безделья рыбачишка.
-- Ну как? — спросили мы дружно об одном и том же, что из-за его всевышности даже не обозначали устным словом -- КЛЕВЕ.
Он только плюнул в ответ.
-- У нас так же.
-- И Юрка не взял? — полюбопытствовал рыбак.
-- Не взял.
Тогда рыбачок скорчил безысходную рожу.
Юркин дед утонул в омуте, заводя бредень, а дядю накрыло перевернувшейся лодкой, когда ставил перемет. Юрка, наверное, самый последний в их династии -- холостяк. В свои тридцать он любил только реку, сидел на ней сутками, и мать, бывало, носила ему из недалекой деревни еду прямо сюда...
Великий Юрка поймал на нынешней заре первым и словно дал команду «Огонь!» своему подразделению. Уверенно брал у них лещ. Не то чтобы шел косяком, а так — равномерно и наверняка. И в эти моменты они аккуратно вытаскивали из водяных зениц овальные рыбьи подносы в сиянии чешуи.
Нам не везло с ними рядом. Мой товарищ не выносил таких зрелищ. Борода перезарядил снасть с мормышки на блесну и пошел на яму к обрывистому берегу.
Потом над рекой уже полуденно вспыхнуло солнце. Оравы воробьев с шумом сражались из-за поживы. Шуршал хрупкий снег. Ничего этого я не видел, не слышал и не чувствовал. Как и десятки других, я уставился в лунки и мечтал о миге, когда лещи встанут у крючков моих удочек в несокрушимую очередь.
— Смотри, — зашипели вокруг.
Я оглянулся. У берега в свежей лунке дергал блесной Борода. Рядом на льду трепыхался выхваченный судак. Такой, о котором уважительно пишут в поваренных книгах; тот самый, какого небрежно показывают дома соседям; именно такого веса и размера, что проплывает в наших самых сладких снах.
Мы пришли на эту реку за лещами, потому что их здесь пропасть и ловятся они за милую душу. Лещи! Они питаются зеленью и всякими червячками, не плотоядны. Рука не дрогнет отдать пакет этих тяжеловозов за хорошего судака, тянущего за кило! Потому как судак — хищник, как и все мы -- готовый на все охотник, и по разбою, хитрости главнее окуня, а по редкости — щуки. А Борода на глазах вытащил еще и крупного окуня. Мое сердце сжалось, очень захотелось схватить удочки и бежать туда.
Некоторые так и сделали. Борода кружил по прибрежному льду и как обладатель лучевого зрения сверлил то тут, то там лунки. Он играл в них пассами руки с удочкой -- будто колокольчиком. Словно звенел в глыби блесной о стужу воды и рыбы валили, чтобы Борода только и знал, дабы подсекать, возносить на белый свет блистающих...
Перебежавший туда народ все еще сидел там впустую, когда Борода, по наитию, вернулся на исходные позиции.
Как раз начался и на нашем пятачке бесперебойный клев леща. Рыбы не разбирались — они засасывали и мотыля, и овсянку; они засекались и на разнокалиберные крючки поплавочных удочек, и на мормышки, не обращая внимания на толщину лески. Мальчишки выхватывали могучих лещей наравне со старожилами. О таком клеве потом долго, да всю жизнь! вспоминают рыбачки с замиранием сердца.
Юрка напоминал корягу, вмерзшую в лед, только руки двигались чертовым колесом. Его клешни рвали крючок из очередной рыбы, снова наживляли его дрожащими от возбуждения пальцами, метали и опять выводили натянутую леску. Пятерни залетали в ледяную воду, пузырились слизью чешуи, жаберной кровью, Юрка не вытирал их — мельничные жернова равномерно вращались.
Мы взялись за бутерброды на склоне дня, после того как зарябило от разглядывания наконец успокоившихся сторожков и поплавков. Промороженный воздух остекленел, уцелевшие лещи брели по дну в разные стороны, разогнулись наши спины. В ящиках, на которых сидели, вяло взбрыкивали рыбы, и, слушая это, мы думали о клеве на грядущей вечерней заре.
Юрка не обедал, он сидел в прежнем положении с неизменной папироской в зубах и ждал поклевки. Рыбу он кидал к домотканому сидору, полному так, что верхние в последней пляске выпрыгнули, извернувшись и хрустально застыв по снегу.
Борода смотрел на противоположный берег -- на его косогоре высился белый церковный храм. В горизонте полинявшего на солнечном морозе неба он казался облаком. Борода предложил пойти туда.
-- Люблю это место, -- сказал он, когда мы поднялись на паперть.
Мы смотрели на черно-белые просторы реки и леса. Солнце отчеканило картину тушью кустов и деревьев, смягчив желтизной. Фигурки рыболовов канителились вязью. Отсюда не было видно ящиков, пешней, ледобуров, луночных черпаков, термосов с чаем, мусора на вытоптанном снегу вокруг дырок во льду. Людские буковки жили на этой картине так же, как стволы, ветви и солнечное блюдо.
На вечернюю зарю мы опоздали. Было почти темно, когда проходили мимо обловленных лунок к тропе через лес на поездной полустанок. Такой же сумрак, только синеватый, бывает перед восходом солнца. Сейчас он был неуютным, ветер зло дул над пустынным льдом. Один Юрка по-прежнему сидел на своем месте. Как всегда, он первым пришел сюда и, наверное, последним уйдет с реки.
|
|
| |
|
