МЕЧ и ТРОСТЬ
08 Авг, 2022 г. - 07:31HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· Современная ИПЦ
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Развал РосПЦ(Д)
· Апостасия
· МП в картинках
· Распад РПЦЗ(МП)
· Развал РПЦЗ(В-В)
· Развал РПЦЗ(В-А)
· Развал РИПЦ
· Развал РПАЦ
· Распад РПЦЗ(А)
· Распад ИПЦ Греции
· Царский путь
· Белое Дело
· Дело о Белом Деле
· Врангелиана
· Казачество
· Дни нашей жизни
· Репрессирование МИТ
· Русская защита
· Литстраница
· МИТ-альбом
· Мемуарное

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
В.Черкасов-Георгиевский "СРЕДЬ ШУМА ГОРОДСКОГО": Московский "суворовец" О.Н.Михайлов. Из книги "Путешествия. Рассказы о писателях России"
Послано: Admin 21 Дек, 2010 г. - 17:35
Литстраница 

+ + +
Замоскворечье... Чугунный мост через Водоотводный канал в Кадаши («дворцовые бондари», по-старинно­му). Отчего сердце щемит и сейчас, лучше Ивана Шме­лева, уроженца Кадашей, не опишешь: «...Замоскво­речье, откуда мы. Утреннее оно, в туманце. Свечи над ним мерцают — белые колоколенки с крестами... Что во мне бьется так, наплывает в глазах туманом? Это — мое, я знаю. И стены, и башни, и соборы... Я слышу всякие имена, всякие города России. Кружится подо мной на­род, кружится голова от гула... Над темными садами «солнечный туманец    тонкий, в нем    колокольни-тени,  с крестами в искрах, — милое мое Замоскворечье...»

— Недооценен Шмелев, больше известный как автор «Человека из ресторана», замечательный национальный поэт, в особенности прозвучавший в своем изображении старой Москвы. Язык, язык... Без преувеличения, не бы­ло подобного языка до Шмелева в русской литературе. В автобиографических очерках и рассказах писатель расстилает огромные ковры, расшитые грубыми узорами сильно и смело расставленных слов, словец, словечек, где значимо каждое междометие, каждая неправиль­ность, каждый огрех, — сказал Михайлов.

До дома Михайлова теперь совсем близко. Сейчас, возможно, распахнул он в свежее утро окно и будто бы слушает вековой замоскворецкий благовест.

Раннее утро в полной силе. А я думаю о пустынной ночи, когда шли тут, как в романе «Час разлуки», двое. «Падал мягкий, трогательный своей чистотой снежок, от которого ночь была светлой, а старенькие замоскворец­кие дома-развалюхи — нарядными...» Навек влюбленный литератор в последний раз, как ему казалось, провожал свою избранницу. Да, судьба осчастливит писателя, сделав ее его женой. Потом жена уйдет к любовнику. Лите­ратор снова и снова будет проклинать и прощать ее. Но она все-таки уйдет навсегда...

+ + +
Роман О. Михайлова «Час разлуки» вызвал оживлен­ные отклики в печати. Одним из наиболее серьезных вы­ступлений явилась, например, статья А. Ланщикова «Когда не сбываются детские сны...» (Москва, № 3, 1983). Но и эта работа, на наш взгляд, не охватила всю образную основу романа, посвященного такой сложной, причудливой материи, как любовь, хотя главные мысли автора интересны: «В романе О. Михайлова присутст­вует, по преимуществу, то, что Толстой (видимо, Лев Николаевич. — В. Ч.), вероятно, причислил бы к «постыдному», однако это «постыдное» не отзывается навязчивой обнаженностью, потому как оно приведено к единому итоговому чувству — к чувству пагубной абсо­лютизации эстетического начала, а герой заведен в «страшный тупик, название которому одиночество».

Некоторые же утверждения А. Ланщикова вызывают очевидное сомнение. Это и мнение о том, что «в жизни Алексей является не автором, созидающим и творящим, а лишь второстепенным... действующим лицом», и суж­дение о том, что женитьба страстно влюбленного героя на Алене — не более как «сделка». Возразить критику, обозначить его несколько однобокое, произвольное тол­кование романа нетрудно, хотя бы, например, потому, что А. Ланщиков, вновь касаясь творчества О. Михайло­ва в статье «Чувство пути» (Наш современник, № 10, 1983), опровергает сам себя, противоречит своей преды­дущей оценке роли детства, «малой родины» в становле­нии, судьбе Михайловских героев.

Так, в «Москве» критик утверждает: «...Герои О. Михайлова с... болью (выделено мной. — В. Ч.)... вспоми­нают давно ушедшее детство... Михайловских героев род­нит с бунинскими глубина и культура ностальгических чувств (выделено мной. — В. Ч.), священных и бескорыстных при всей небескорыстности многих суетных жи­тейских поступков и намерений в настоящем». В статье А. Ланщикова в «Нашем современнике» спустя месяцы мы читаем: «Алексей Егоров постоянно обращается к прошлому, но не находит там ничего, кроме вещных примет, которые напоминают ему прошлую жизнь, но не пробуждают в нем никаких (выделено мной. — В. Ч.) нравственных импульсов... Эпизоды далекого и недавне­го прошлого, эпизоды сегодняшнего дня выстраивают в хронологическую цепь череду разных дней, в последовательности которых просматривается движение времени, но не просматривается развитие чувств» (выделено мной.— В. Ч.).

Что же, действительно, первостепенно в романе? В чем его злободневность, его боль? Это художественное исследование психологии любви, во-первых, ярко, характернейше запечатленное типом, образом мужчины (писатель Алексей Егоров и его отец, офицер в отставке, прозванный Мудрейшим), которому «необходимо... не быть любимым, а любить самому».

Непросто соотнести понятие злободневности с рядо­вой, внешне незамысловатой историей, рассказанной ав­тором, выглядящей на фоне грандиозных ритмов сверше­ний современности чем-то вроде бури в стакане воды. Тем не менее в XX век величайших научно-технических достижений человека нам остается лишь грезить о нака­ле страстей шекспировских героев.  Да куда до    Ромео, Отелло! Гимназист начала века, целующий перчатку, похищенную у отвергнувшей влюбленного дамы его серд­ца, прежде чем застрелиться, — уже тоже безвозвратно минувший для нас образ. И купринский «Гранатовый браслет» — как дагерротип... Алексей Егоров, «непри­творно любя свою Алену, думал о других».

Другой вопрос, что буря в стакане воды для ее жертв представляется девятым валом. Муки, доходящие до из­нурительной бессонницы, сердечных приступов, испыты­вает Алексей после очередных уходов Алены к Борису. Не в силах перебороть себя, он и молит жену о возвра­щении, и пытается выгнать ее навсегда. Он вынужден вести вежливые, унизительные переговоры с Борисом, дочь которого вместе с Аленой Алексей спустя годы так­же горячо принимает однажды и открывает в себе искреннюю любовь к этой девочке — плоть от плоти его возлюбленной. Истерично мечется Алена между двумя мужчинами, так и не обретя счастья ни с тем, ни с дру­гим.

Вот приговор Алексея истории их любви: «У нас был открытый — «европейский» брак. Я не хранил тебе вер­ность потому, что был разболтан и легкомыслен, и пото­му, что ты не была ласкова и горяча со мной. Ты не бы­ла верна мне потому, что меня никогда не любила, и еще потому, что была столь же хорошенькой, сколь и легкомысленной. А взять над тобой верх я не мог. И все же временами я чувствовал себя без меры счастливым,— уже оттого только, что ты у меня была — на протяжении всех тринадцати лет нашего дурного брака».

Вот что думает в конце концов оставшаяся тоже оди­нокой Алена: «Ты слишком меня баловал и не давал возможности столкнуться с другой жизнью, другими людьми. Я не научилась поступать правильно — ведь ты всегда за меня думал... Я раньше была тверже и реши­тельнее и очень злилась на тебя за то, что ты такой мяг­кий... Алеша, Алеша, какие мы с тобой дети! Всегда боялись чего-то и всегда недоговаривали друг другу, не выясняя до конца все те простые и важные вещи, с чего начинаются нормальные семьи... Я просила твоей помо­щи, заступничества. Надо было бороться друг за друга... Я еще ребенок, жила и воспитывалась без родителей и добрых воспитателей. А того, что я получила от тебя, оказалось мало в этой жизни. Тут нужны острые клыки или крепкие кулаки...»

В исповеди Алены меньше раскаяния, претит манера большинства неудачников искать причины своих бед в отношении к себе других людей, сожаление о недоста­точно мощных «клыках — кулаках». Это естественно, по­тому что продавщица, жившая с неграмотной матерью в подвале на Зацепе, видела в браке с писателем во мно­гом возможность начать новую, красивую жизнь. По своему интеллигентному, мягкосердечному обыкновению, сам Алексей понимает ее шаг так: «...Алена была девоч­кой из неблагополучной семьи, существом, зажавшимся от ударов судьбы. Находясь в постоянном напряжении, боясь и не понимая людей, она в то же время желала утвердить себя, доказать себе и другим, что со своей внешностью не оценена по достоинству».

А понимать — нередко значит и прощать, как это де­лал Алексей.

Алексей в их союзе «искал именно предмет для поклонения. Все, что у него было до Алены, он восприни­мал как вынужденный компромисс, временную сделку». И он нашел желаемое в Алене, которая «походила на тех скромных, безымянных, стандартных девушек, кото­рые в начале или конце журнала показывают лифчики, колготки, пояса. Она была проста».

Парадоксальное и злободневное сочетание: стандарт и идеал.

Наверное, если бы внутренний мир и Алексея был бы «попроще», их «европейский» брак мог бы длиться до старости. Но как бы ни хотел, ни старался он подде­лываться под «открытость», мнимую легкость взаимоотношений с женой, Алексей всегда душевно, чувственно оставался безысходно зависимым от нее.

Противоречивость характера героя. Теряя любимую, он в отчаянии восклицает про себя: «Говорят, от любви не умирают. От любви — нет. А от ее последствий? Умер же Катулл от горя, после того как его бросила люби­мая!..» Эллин Гай Валерий Катулл, идеалист в жизни и своих лирических стихотворениях, — и Алексей Егоров, азартный человек, который в ночном застолье с друзья­ми забывает даже позвонить часами ждущей его супру­ге; способный вскоре после вожделенных объятий с воз­любленной «с аппетитом посматривать на щебечущих девушек»; литератор, о каком его лучший друг говорит: «Алексей может писать, только  бегая по краю    помойки!..» В этом самоуверенном сравнении (а потом с гре­ческим царем Кандавлом) — поза, склонность к теат­ральности, которую сознает и сам герой. Как много в та­ких людях, как Алексей, напутано, от пресловутого «комплекса», кажущейся недооценки их личностей (то же и у Алены) вместе с существованием и пограничных свойств их натур — великодушия, русской манеры душу держать нараспашку.

И все же мы готовы многое простить Алексею, пото­му что, несмотря ни на что, он представитель все реже встречающейся породы людей — однолюбов.

Мудрейший — человек старшего поколения — всецел в этом утверждении. Неожиданно явившись к жене, обоснованно считавшей его погибшим на фронте, он, не заедая чужую жизнь, доживает свой век в одной квар­тире с ее новым мужем и дочкой. «Если бы я и мог же­ниться, то снова только на тебе», — говорит он своей бывшей жене. Уже не такой закалки и уровня человече­ская широта его сына Алексея...

Наблюдая за драмой наших дней, ожившей под пе­ром художника, мы, как обычно, невольно ищем, ждем от писателя не только откровений, но — вдруг! — и не­коего рецепта, открытия: как же все-таки быть счастли­вым? Да, рецептов, конечно же, быть не может.

Вглядываясь в перипетии судьбы Алексея, «самый тип» которого был «противопоказан» Алене, в его чаямые и действительно счастливые часы жизни, мы убеж­даемся, что «изюминка», говоря словами Федора Прота­сова из «Живого трупа» Л. Н. Толстого, — главное для мужчины в женщине — то, чтобы она соприкоснулась с тобой тысячью сокровенных точек, чтобы создала в те­бе ощущение ее прелести, нужности.


Любопытно, что издательским рецензентом на руко­пись этого произведения О. Михайлова был автор нашу­мевшего романа «Когда же мы встретимся?» В. Лихоносов, главные герои которого диаметрально противопо­ложны Михайловским, они — мужчины, как бы позволя­ющие себя любить. Вещь Лихоносова вышла спустя три года после публикации «Часа разлуки», то есть внутрен­нюю рецензию Лихоносов писал в разгар работы над своим романом, также во многом посвященном психоло­гии любви. Поэтому интересно подытожить высказыва­ниями из отклика этого писателя на сочинение О. Михайлова:   «Примечательно, что в отличие от    некоторых прочих романов, шумевших у нас, «Час разлуки» своей беспощадностью направлен не на так называемые об­щественные язвы, а на «собственную жизнь» героя. Эта исповедь, это очищение болью — не вдохновенная литературная игра, нет; слово произнесено негромко и запи­сано себе, но как бы в силу открытого характера отдано потом на публику. Редкое умение! Вот в чем первая прелесть романа, его притягательность, заразительность и сущая правда. Мы соскучились по таким книгам... Как бы мы ни соглашались по мере чтения со справедливым возмездием, постигшим Алексея, все-таки страдания его очищают, великодушие его бесконечно, стремление воз­родить семью — похвально, и в конце концов ясно, что Алексей выше своей бывшей супруги, скошенной своей ошибкой напрочь. В страсти героя к искуплению греха, в мучениях и преодолении обиды, злобы — весь нерв романа, и написано это замечательно!»

+ + +
Михайловское окно на Лаврушинском переулке, что рядом с Третьяковской галереей, на четвертом этаже распахнуто. Через подворотню, мимо белокаменного древнего здания во дворе захожу в подъезд, поднимаюсь и звоню в оби­тую кожей дверь.

Хозяин открывает быстро. Россыпью кудрявая побе­левшая шевелюра, пристальный утомленный взгляд из-за очков, старый мохнатый свитер на плечах:
— Опять глаз не сомкнул. Для меня, знаете, люди делятся надвое: на тех, кто умеет спать и не умеет...

Семья еще не просыпалась. На цыпочках идем в его кабинет. В нем стена книжных полок до потолка, кро­вать под портретом отца в военной форме, бюро, и глав­ное — на вращающейся подставке бюст Суворова, тот са­мый, единственный в своем роде, 1801 года. «Наилуч­шим следует признать бюст работы Гишара, исполнен­ный по маске Суворова, снятой с него тотчас же после смерти... Денис Давыдов упоминает об этом бюсте как об удачнейшем изображении генералиссимуса».

С бюро — просторным, старинным столом со шкафчи­ком и возвышениями с резными решетками — Олегу Ни­колаевичу тоже повезло. Основная его работа связана с массой книг, документов, рукописей. Всю жизнь меч­тал о таком помостье, раскладывая раньше бумаги на кровати и стульях. Теперь вместе с электрической    печатной машинкой текущие материалы можно держать под руками. Сейчас они — самые разные. Выписки и за­метки о творчестве Леонида Леонова, с которым часто встречается Михайлов; наброски к книге о Кутузове; на­чатые рассказ и роман...
 
—   Что нового? — спрашиваю у хозяина.
—   Да все старое, вот никак не прощусь с Алексеем Петровичем Ермоловым, — улыбается он, присаживаясь за стол. — Книга «Генерал Ермолов» — это продолжение моей книжной биографической линии от суворовского времени. Как-то идея книги осуществилась? Мне хоте­лось показать Ермолова не чисто военным, а и фигурой политической. Через его жизнь я постарался осветить и послесуворовское военное противостояние России, и государственный ум, общественную позицию Ермолова. У этого человека были все данные, чтобы стать диктато­ром страны, и Александр I то чувствовал. Книга важна для меня и как трамплин для написания художествен­ной биографии Кутузова. По-моему, во многом беллет­ристически не раскрыт его образ. Мне Кутузов представляется личностью страшной энергии, простонародным человеком и в чем-то анти-Суворовым: в сибаритстве, царедворстве, что ли.

Я посматриваю на папки рукописей в бюро, прислан­ных на рецензирование.

—   Ну а с точки зрения критика, Олег Николаевич, есть что-нибудь выдающееся из свежепрочитанного?
—   В основном впечатление неудовлетворительное. Постоянно живет в сердце тоска по великой современ­ной книге. Часто кажется, что литераторы пишут скорее не о людях, а о профессиях. Видимо, вредит бытующее мнение, что от литературы требуется немедленная польза. Вот и выходит масса журналистики, которая претво­ряется романами и пьесами. А нередко достаточно боево­го очерка по той или иной проблеме. Другими словами, получается, будто директор совхоза сначала строит ко­ровник, а потом доказывает эту целесообразность. Таким образом литература лишается своего действия на перспективу... Отчего кажется, что Андрей Болконский современнее, словно позже родился, например, Ивана Африкановича из «Привычного дела»? Потому что толстовского героя наглядно волнуют вопросы жизни и смерти, которые всегда будут тревожить человека. Ге­рои  толстовской  пробы  могли  сложно  мыслить,  почему же наши не в состоянии? Дороги образы, чудесно совме­щающие текущее с вечным... Да, непросто современному художнику,— говорит он. — Мы живем во время послед­ствий гигантского идеологического всемирного сдвига. Труднейший процесс происходит сейчас с русским наро­дом в советской общности людей, с русской литерату­рой в русле советского искусства. Ушли под воду атлантиды отечественной классики, но обнажились новые ма­терики. Святая, вдохновенная задача — преодолеть раз­рыв, стать традиционными в лучшем смысле этого сло­ва.
—  О многих ваших произведениях по дороге думал,— говорю я, — но постоянно вспоминался роман «Час разлуки» — ваш   дебют в художественной   прозе...

Михайлов склонил голову:
—  Дебют... Для меня и сейчас это возвращающаяся боль... Создание «Часа» было и психотерапией... Ночами на клочках судорожные мысли свои записывал, письма перечитывал... сладкая отрава. Но наличие боли помогло избежать мне несамостоятельности. Потом стала вырастать фигура отца. Неожиданно я увидел, что своею судьбой повторяю его, иду по отцовскому узору жизни... Посыл романа некоторые видят в ностальгии по прошлому.
А я о том головой не думал, все само легло, лишь стремился быть самокритичнее. Дебют... Раньше я и не смог бы начать. Жил до личного несчастья благополучным человеком... Видите, творчество все же замешано на страдании...

 

Связные ссылки
· Ещё о Литстраница
· Новости Admin




<< 1 2 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют.