В.Черкасов-Георгиевский "ГДЕ ДРЕМЛЮТ ВУЛКАНЫ": Корифей лирической прозы В.И.Лихоносов. Из книги "Путешествия. Рассказы о писателях России"
Послано: Admin 17 Дек, 2010 г. - 13:12
Литстраница
|
Оживленную переписку Лихоносова и Вячеславова прервала смерть Павла Леонидовича.
Воля обстоятельств. Давнишняя моя случайная встреча говорит мне сейчас о П. Л. Вячеславове больше, чем могло бы дотошное изучение их переписки с В. И. Лихоносовым. Мне, шестнадцатилетнему пареньку, в Москве как раз в ту пору — в начале шестидесятых годов — припало познакомиться с Павлом Леонидовичем и пробыть с ним целый вечер...
В букинистическом магазине на улице Кирова я горячо поспорил с сутулым человеком в поношенном, старомодном пальто об одной из книг Бунина на витрине. Имя этого человека стояло на титулах изданий сочинений Бунина, Куприна, а он с вежливой улыбкой выслушивал мои мальчишеские доводы. Павел Леонидович торопился навестить своих родственников и, чтобы поговорить подробнее, предложил пойти к ним вместе.
Через проходной двор мы направились мимо костела на Мархлевке к Сретенским воротам. В этом закутке бурных столичных улиц слова его о Бунине будто бы парИли, напоенные теплом весеннего солнца, угасавшего в бликах окон обступивших нас старинных зданий. Он говорил о нем так сердечно, по-домашнему, что, казалось, мы и идем-то в гости к радушному хозяину «Ивану Алексеевичу». Но, зачарованный, я глубоко ошибался...
Желтый флигель в глубине двора...
С покосившимися окошками.
Пахнет штукатуркою и кошками.
Здесь живет редактора сестра,
По утрам томит ее хандра.
Дочь в постели пятый год лежит...
Одолел полиомиелит...
Эти стихи из поэмы, написанной моим товарищем, молодым поэтом Юрием Трифоновым, позже взявшим литераторский псевдоним Кувалдин. Спустя годы мы бродили с Юрием этими старыми сретенскими переулками, и я подробно рассказал ему о моей встрече с П. Л. Вячеславовым. Юрию удалось изложить мои воспоминания точными образами.
...Я почувствовал себя крайне неловко, когда все это увидел и понял. Но ненадолго: здесь жили приветливые, гостеприимные по-старомосковски люди. Да и Павел Леонидович — душа их маленькой семьи — тотчас окрасил мирок небольшой комнаты настроением любезности и простоты. Говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Но, слушая Вячеславова, мне чудилось — я вижу Бунина за рабочим столом, на прогулке, глубоко задумавшегося в безлюдной комнате... Дар рассказчика, пронизанный интуицией исследователя.
«Легкое дыхание»
Наизусть читал,
«Чистый понедельник»...
Свежесть потолка.
В голубых тропинках
Тонкая рука...
Больше нам не довелось увидеться. Павел Леонидович умер спустя четыре месяца.
На треть года помедлив,
Засыпает земля.
Опадают последними
Тополя.
И взирают химеры,
Облепив Нотр-Дам,
На слепых кавалеров,
На исчезнувших дам.
На прошедшее время
Обращая глагол,
На бессчетное племя,
Средь которого брел.
Но химеры с картины
Улыбнулись ему.
Крылья, вросшие в спины,
Распахнули во тьму.
В толстой раме сосновой,
На холстине тугой
Бредят, бредят о новой,
Новой жизни — второй...
А Лихоносову увидеть Вячеславова так и не довелось. Зато письма «редактора» грели его тоскливыми ночами, когда грезились «другие места»...
Но уже не случайно другой редактор — А. Т. Твардовский напечатал в «Новом мире» «Брянских», которых принес туда «крестный» начинающего Лихоносова Ю. Казаков. Не случайно имена крестного и крестника стоят поблизости во вступительной статье «О Бунине» Твардовского к девятитомнику писателя: «Можно сказать и о более молодом поколении советских писателей, прежде всего о Ю. Казакове, на чьих рассказах влияние бунинского письма сказывалось, пожалуй, в наиболее очевидной степени. Из совсем молодых, начинающих прозаиков, нащупывающих свою дорогу не без помощи Бунина, назову В. Белова и В. Лихоносова».
Интересная вещь, несмотря на обширные высказывания в печати о прозе Лихоносова, вдохновенным толчком к пониманию этого писателя явилась для меня статья А. Т. Твардовского. Ряд суждений автора о творчестве Бунина можно соотнести и с характеристикой дарования Лихоносова. Например, такое: «Бесспорная и непреходящая художническая заслуга Бунина прежде всего в развитии им и доведении до высокого совершенства чисто русского и получившего всемирное признание жанра рассказа или небольшой повести той свободной и необычайно емкой композиции, которая избегает строгой оконтуренности сюжетом, возникает как бы непосредственно из наблюденного художником жизненного явления или характера и чаще всего не имеет «замкнутой» концовки, ставящей точку за полным разрешением поднятого вопроса или проблемы». «В любой новизне своего времени художник ищет связей с милой его сердцу «стариной». Слабый художник при этом впадает в обычный грех идеализации прошлого и противопоставления его настоящему. У сильного художника лишь обостряется чувство новизны...»
Мастер Твардовский и начинающий писатель Лихоносов, чья проза, как говорил Александр Трифонович, «светится». Беседовали они однажды около получаса и, уж конечно, не касались в разговоре наблюдения, затронутого Твардовским в своей статье: «Первый признак настоящей доброй прозы — это когда хочется ее прочесть вслух, как стихи... Это у нас как-то даже не принято, и сами прозаики, увы, не настаивают на этом...»
Дорого, когда талантливых людей роднит не только духовный облик, но и черточки внешнего поведения. Для Лихоносова наблюдение это — в стиле жизни. Он берет со стола раскрытый том А. Толстого и читает вслух из «Графа Калиостро»: «Алексей Алексеевич не ответил. За окном, куда он смотрел со скукой, на дворе, поросшем кудрявой травкой, стоял рыжий теленок и сосал у другого теленка ухо...»
— Вот деталь, ее не придумаешь. Деталь эта прекрасна потому, что засечена не взглядом, а душой доброго, ласкового человека. Не в метафоричности слова сила и изящество художника, а в движениях души, в том, что я вам только что процитировал.
Рассказывая, Виктор Иванович любит заглядывать в книги и записи. Библиотека у него добротная. О Пушкине и Льве Толстом собирает все лучшее. Есть книги на французском языке, которые он читает в подлиннике.
Полновесное устное слово. По-моему, для художественного исполнения лирико-философские лихоносовские вещи «Элегия», «Осень в Тамани», «Когда-нибудь», напоминающие романсы, — находка. Путеводна сама их графическая подача. Многоточия, «найденные душой», подчеркивающие «музыкальный мотив» прозы, выделены автором иногда в главы. Для театрального же, драматургического воплощения привлекательнее, наверное, его посвященные старшему поколению, автобиографические рассказы и повести. Это и понятно. Ведь вызваны они, по словам писателя, «исключительно жизненными толчками, не имеют отношения к литературным пристрастиям». А вещи, подобные «Элегии» (самое любимое Лихоносовым произведение), — от «литературных отцов и матерей». Пытались сделать инсценировки «Тоски-кручины», «На долгую память». Лихоносову они не понравились:
— К переработке прозы для кино и театра отношусь скептически. Когда читаешь, в счастливых случаях попадаешь в тон автору. В актерском же исполнении точное восприятие писателя затрудняют даже интонации. Вечно искажается самое дорогое. Предпочитаю Распутина читать, а не смотреть.
— Насколько злободневным явилось ваше последнее крупное произведение — роман «Когда же мы встретимся?», опубликованный в 1978 году? — спросил я его.
— Мне трудно судить о злободневности моего романа. Я ведь писал о своем поколении. Я получаю письма, и восторженные, и гневные. С берегов Амура из воинской части мне написал молодой солдат. Его друг служит за границей. Так вот они, люди позднего поколения, «ухватились» за тему дружбы, которая лиричнее всего звучит, кажется, в первой части, когда героям моим было 18 лет. Что-то им там близко. Есть письма пенсионеров, учителей — очень критические, осуждающие. Людям старшего поколения показалось, что мои герои в 25 — 30-летнем возрасте слишком вольно, весело и безответственно живут. Я не согласен с ними. У меня, наверное, есть художественные просчеты, и оттого не совсем ясна кое-где позиция героев, а некоторые рискованные ситуации воспринимаются читателями слишком болезненно. Надо сказать, — продолжил писатель, — «Когда же мы встретимся?» — запоздалое произведение, его следовало написать лет на десять раньше. Я чуть-чуть изменился, постарел. Откровенная лирика стала глуше. Я хотел высказаться о дружбе, любви, об одиночестве. Я мечтал, чтобы был роман, вбирающий в себя все, так или иначе касающееся нас в жизни. Чтобы в нем жили даже те люди, с которыми герои лично не общаются. Таким персонажем, например, является писатель Астапов. Тут важно, чтобы не попахивало литературщиной, диссертацией. Я думаю, что у меня не все получилось. Но у прототипов героев мировоззрение во многом формировалось под влиянием личности, схожей с Астаповым.
|
|
| |
|
