МЕЧ и ТРОСТЬ
25 Сен, 2017 г. - 15:44HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· Современная ИПЦ
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Развал РосПЦ(Д)
· Апостасия
· МП в картинках
· Распад РПЦЗ(МП)
· Развал РПЦЗ(В-В)
· Развал РПЦЗ(В-А)
· Развал РИПЦ
· Развал РПАЦ
· Распад РПЦЗ(А)
· Распад ИПЦ Греции
· Царский путь
· Белое Дело
· Дело о Белом Деле
· Врангелиана
· Казачество
· Дни нашей жизни
· Репрессирование МИТ
· Русская защита
· Литстраница
· МИТ-альбом
· Мемуарное

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
Книга К.Н.Леонтьева "Отец Климент Зедергольм, иеромонах Оптиной Пустыни" с выделением текста В.Г.Черкасовым-Георгиевским
Послано: Admin 14 Окт, 2011 г. - 18:26
Богословие 
В.Г.ЧЕРКАСОВ-ГЕОРГИЕВСКИЙ: Русский православный мыслитель К.Н.Леонтьев (1831 -- 1891), в монашестве Климент (наречен во имя героя сей книги) -- ярчайшая фигура среди славянофилов Российской Империи. Из его произведений наиболее сильное впечатление у меня от этой книжки. Я читал ее в 1998 году, как и все бумажно-печатное, подчеркивал карандашом САМОЕ ВАЖНОЕ ДЛЯ МЕНЯ. С выделением этих подчеркнутых мест в здешнем электронном тексте -- полужирным черным шрифтом -- выкладываю Леонтьевский текст. Конечно, впервые кому-то интереснее прочесть книгу по-чистому без посторонних ремарок. Однако, ежели читателям так же интересен мой взгляд на самое главное в этой вещи, пожалуйста.

Впервые это произведение К.Н.Леонтьева было опубликовано в журнале "Русский Вестник" в 1879 году, № 11 и 12. С этих пор жизнь автора складывалась так:

В 1879 году Константин Николаевич принял предложение князя Николая Голицына и приехал в Варшаву, где стал сотрудником газеты «Варшавский дневник». В газете опубликовал ряд статей, преимущественно на общественно-политические темы. В ноябре 1880 поступил на службу в Московский цензурный комитет; в должности цензора прослужил шесть лет. В это время написал роман «Египетский голубь», статьи «О всемирной любви», «Страх Божией и любовь к человечеству». В 1885—1886 выходит в свет сборник его статей «Восток, Россия и Славянство». Осенью 1887 переехал в Оптину пустынь, где снял у ограды монастыря двухэтажный дом, куда перевёз старинную мебель из своего родового имения и свою библиотеку. В начале 1890 года у него в гостях был Л.Н.Толстой, который провёл два с половиной часа, ушедших на споры о вере. В Оптиной Константин Николаевич пишет работы «Записки отшельника», «Национальная политика как орудие всемирной революции», «Анализ, стиль и веяние». 23 августа 1891 в Предтечевом скиту Оптиной пустыни он принял тайный постриг с именем Климент. По совету старца Амвросия, покинул Оптину и переехал в Сергиев Посад. 12 ноября 1891 монах Климент (Леонтьев) скончался от пневмонии и был похоронен в Гефсиманском скиту Троице-Сергиевой Лавры близ храма Черниговской Божией Матери. (Источник -- "Википедия")

Я читал сию книгу в 1998, тринадцать лет назад, но лишь теперь делаю публикацию, хотя сайт "Меч и Трость" 17 сентября 2011 года имел 9-летнюю годовщину работы в интернете, см. первую публикацию на сайте МИТ: З А Я В Л Е Н И Е прихожанина общины во имя Святителя Тихона, Патриарха Московского, Исповедника Нового в г.Москве Московского благочиния РПЦЗ(В), редактора-координатора приходского интернет-сайта СтрПСТ, писателя Владимира Черкасова-Георгиевского>>>

Возможно, запоздалая публикация от того, что раньше не было в интернете электронных текстов произведения. А скорее всего, потому что я -- человек, приближающийся к границе человеческой жизни в 70 лет, как указано в Святом Писании, и мне важно попытаться достигнуть мудрости, что старался почерпнуть у К.Н.Леонтьева, вернее -- у монаха Климента (Зедергольма). Кое-что мне удалось. Сие в одном из абзацев на последней странице книги:

<<Я хотел бы насильно подчиниться взгляду монахов, из которых столь многие жалели о том, что не видят больше Климента, но прибавляли всегда: "Видно, для него-то так лучше. Господь, видя усердие его, призвал его. Быть может, дальнейшая жизнь и начальствование не были бы ему для его души полезны!.. ">>

В этом абзаце я выделил красным последнюю фразу: "Быть может, дальнейшая жизнь и начальствование не были бы ему для его души полезны!" К ней написал свой комментарий: "То есть душа должна быть "готова" для ухода. Испытания здесь, на Земле -- для ее совершенствования. А когда готова, человеку НИЧЕГО не страшно".

+ + + 
КОНСТАНТИН ЛЕОНТЬЕВ   «Отец Климент Зедергольм, иеромонах Оптиной Пустыни»
 
I
 
Весной 1878 года, в апреле, скончался от воспаления легких в Оптиной пустыни иеромонах Климент, в миру Константин Карлович Зедергольм. Ему еще не было пятидесяти лет от роду.
 
Отец Климент не был ни красноречивым проповедником, ни поражающим воображение внешним, так сказать, телесным подвижником; он не был и одним из тех знаменитых духовников или старцев, которых руководства и советов ищут не одни монахи, но и многие миряне всех состояний и возрастов. Административную должность он не успел занять; его только прочили в настоятели одного из монастырей Калужской губернии, когда неожиданная и ранняя смерть пресекла его дни.
 
Отец Климент писал и печатал, но нельзя также сказать, чтоб его произведения были многочисленны, или особенно влиятельны, или чтоб они имели в себе что-либо резкое, лично характерное и вовсе выходящее из ряда.
 
И несмотря на весь этот ряд отрицаний, отец Климент был замечательный человек и еще более замечательный инок.
 
Его заслуги, его история, его роль совершенно особые, и оставить их в забвении было бы величайшею несправедливостью.
 
Вот краткая история его прежней жизни в миру. Вместо сухого и последовательного перечня событий, вместо обычного формулярного списка некрологов, я передам на память то, что он в двух-трех беседах сам рассказал мне о первой своей молодости.
 
Отец Константина Карловича Зедергольма был реформатским суперинтендентом в Москве. У него было еще несколько братьев; один из них был в последней кампании генералом в Закавказской армии и скончался немного ранее отца Климента. Вот что он мне сам говорил. "Семья наша была хорошая и почтенная, но, знаете, сухая, немецкая семья. Протестантство ничем не отталкивало меня, но ничем особенно и не привлекало. Церковная служба наша мне не нравилась. Я испытывал совершенно другое чувство, когда мне случалось бывать в православной церкви Религиозные потребности мои были сильны, но все, что говорили наши пасторы, мне было не совсем по сердцу; все это не удовлетворяло меня. Пасторов в Москве я знал несколько, и у каждого из них был личный оттенок. Отец мой был очень серьезный человек, с немного рациональным, скептическим оттенком. Это мне очень не нравилось; другой пастор разыгрывал из себя светского человека, третий был сухой фанатик. А вы не можете себе вообразить, как фанатизм на этой холодной протестантской почве непривлекателен... Я еще не был знаком ни с учением, ни с историей Православной Церкви, когда уже меня начинало влечь к ней и когда формы ее уже начинали мне сильно нравиться... Тут явились и побочные влияния, национальные, вовсе не духовные, но и они, по смотрению Божию, косвенно помогли мне приблизиться к истине. Было обстоятельство, которое укрепило во мне желание стать русским. В университете у меня были два друга, два товарища: покойный поэт Б. Н. Алмазов и Тертий Иванович Филиппов, которые вам, и не вам только, а многим известны. С ними мне было очень весело и приятно. Алмазов был юноша привлекательного характера, любил острить и очень смешил. Т. И. Филиппов был тогда белокурый красавец в русском вкусе; он превосходно пел русские песни. Они оба много говорили мне о русском духе, о русской народности, о русской поэзии... Однажды я сказал: "Тертий Иванович, сделай меня русским". — "Для этого прежде всего надо стать православным", — отвечал он. Вот это желание обрусеть косвенно тоже помогло моему обращению. Желание обрусения, симпатия к русским национальным формам славянофильского даже рода, с одной стороны, а с другой — не удовлетворенные протестантством сердечные религиозные потребности — вот пути, которыми меня привел Господь сперва в Церковь, а потом и сюда, в скит".
 
Сверх того, отец Климент говорил мне, что философия Шеллинга также много способствовала утверждению его как в христианском чувстве вообще, так и в переходе ко Вселенскому Православию. Он находил, что никто прекраснее Шеллинга не объяснил мировой важности христианства как исторического момента.
 
Зедергольм был одним из лучших студентов историко-филологического факультета, и (если я не ошибаюсь) его прочили в профессора.
 
Покойный П. М. Леонтьев знал хорошо и уважал молодого Зедергольма и советовал ему посвятить свои способности и свое трудолюбие университетской науке.
 
"Но я тогда уже мечтал о монастыре, — рассказывал мне отец Климент. — Я был вечером у Павла Михайловича, он сидел за лампой, так что я не видал выражения его лица. Не знаю, что он думал, когда я, возражая на эти советы его отдаться светской науке, начал ему говорить об Оптиной пустыне, о преданиях старчества, об оптинских знаменитых духовниках, о Паисии Величковском... Я говорил долго, с жаром. Павел Михайлович ничего мне не возразил".
 
Присоединился Зедергольм к Православной Церкви в 1853 году, в августе месяце, в Оптинском скиту. В краткой летописи скита описано, как было совершено над молодым человеком таинство миропомазания, каким утешением было это зрелище для всей скитской братии...
 
Почему Зедергольм не миропомазался в Москве или в Петербурге, а приехал нарочно для этого в Оптину пустынь? В вышеозначенной летописи сказано, что И. В. Киреевский привлек его к Оптиной. Он говорил молодому человеку так: "Если вы хотите узнать основательно дух христианства, то необходимо познакомиться с монашеством, а в этом отношении лучше Оптиной пустыни трудно найти". Имение Киреевского было в Лихвинском уезде, не очень далеко от Оптиной пустыни, и из биографии его известно, что в последние годы своей жизни Киреевский часто ездил в этот монастырь для беседы с духовниками. Он и похоронен в Оптиной, рядом с братом своим Петром. Зедергольм еще юношей, в Москве, был знаком, по-видимому, со многими знаменитостями литературы и науки русской. У Киреевского он был несколько времени домашним учителем. Уже будучи монахом, он часто вспоминал об Иване Васильевиче и говорил мне, что хотя все славянофилы того времени были люди, конечно, православные по убеждениям, но ни у одного из них он не находил столько сердечной теплоты, столько искренности и глубины чувств, как у Киреевского. "Хомяков, — говорил мне Зедергольм, — был холоднее; он, разумеется, был человек тоже искренне православный, но его диалектика, его страсть к словопрениям увлекала его до того, что он вступал в споры и с людьми православными иногда о самых существенных вопросах, противоречил и впадал в некоторые уклонения. Разговаривал он с безбожником или с иноверцем, он был вполне православный; но начинал он беседовать с православным и как только тот сказал ему раза два "да, да", Хомякову уже становилось скучно и ему хотелось сказать: "Нет, нет, не совсем так!" Киреевский же был весь душа и любовь".
 
Надо заметить, что помимо всех собственно духовных сокровищ Оптиной самый вид этой пустыни привлекателен и действует на воображение людей даже и вовсе не особенно набожных.
 
Монастырь построен на опушке огромного бора; пред обителью река Жиздра вьется по лугам; в стороне (верстах в двух) видны колокольни, сады и домики Козельска. Вид со всех сторон чрезвычайно красив и как-то успокоителен, величав. Сзади эта бесконечная синева векового бора, теряющаяся вдали. Вблизи эти исполинские сосны и ели, перемешанные с чернолесьем, спереди обширные луга, реки, рощицы вдали, этот городок в стороне, как-то кстати напоминающий и о "мирской жизни"... Все это в самом деле прекрасно.
 
Скит построен в самом лесу, очень близко, впрочем, от монастыря, всего минутах в десяти ходьбы. К нему идет убитая щебнем дорожка в тени великолепных деревьев. Главная дорожка случайно или по верному художественному чувству распорядителей идет не совсем прямо, а чуть заметно уклоняясь в сторону; от этого скит долго не виден, но потом вдруг из чащи предстают вам скитские ворота. Они имеют вид как бы небольшого храма, розового цвета, с одною белою главой наверху. Самый выбор этих цветов чрезвычайно удачен. Это так "тепло" и красиво, и летом в густой зелени леса, и зимой в снегу, из которого поднимаются суровые ели и сосны с их огромными, снизу грубо-чешуйчатыми, а наверху нежно-планшевыми мачтовыми стволами...
 
По обеим сторонам дверей, под этими воротами, на стене изображены почти все главные подвижники и учители монашества: Антоний Великий, Нил Сорский, Исаак Сирин и другие. Все с развернутыми свитками, на которых славянские надписи, изречения их. Если кто-нибудь захочет тут остановиться и внимательно подумать, при чтении этих свитков, он найдет уже в них всю основную, так сказать, азбуку монашеской жизни. Внутри, со стороны скита, на этих розовых, как бы мирно-радостных и приветливых воротах изображена икона Знамения Божией Матери. Под иконой есть подпись: "Все упование мое на Тебя возлагаю, Матерь Божия! Сохрани меня под кровом Твоим"... Кто, войдя в ворота скита, обернется, тот непременно прочтет эту подпись, и она на многих действует с особенною силой. Отец Климент говорил мне сам, что как только увидал он эти ворота, как вошел в этот просторный, тихий и цветущий скит и посмотрел на все вокруг себя, так и сказал себе в сердце своем: "Здесь тебе кончить жизнь"...
 
Может быть, это было и в первый приезд его, но, во всяком случае, между приездом его (в 1853 году) и поступлением в обитель (в 1862—1863 годах) прошло около десяти лет мирской христианской жизни.
 
Не знаю, советы ли оптинских старцев испытать себя и не спешить, или собственные соображения и наклонности удержали его надолго в миру, только он по окончании курса поступил на службу в Святейший Синод и вскоре был сделан чиновником по особым поручениям при обер-прокуроре. Обер-прокурором в то время был граф Александр Петрович Толстой (умерший в 1872 или 1873 году в Швейцарии). Мне кажется, что этот выбор светской службы был внушен Зедергольму желанием быть "ближе к Церкви". Одновременно с поступлением на службу по духовному ведомству Зедергольм получил степень магистра. Он защищал в Москве диссертацию "О жизни и сочинениях Катона Старшего", которая была около того же времени напечатана в "Русском вестнике" и, насколько мне помнится, вызвала какие-то замечания, что не совсем полезно низводить с пьедестала великих людей. Перечитывая теперь эту ученую и очень хорошим языком написанную статью, я никак не мог понять, что нашли в ней враждебного Катону или унижающего его. Если и можно видеть в этой статье отсутствие особенного поклонения, то эта едва заметная сразу черта зависит, кажется, от того, что диссертация о великом язычнике совпала у Зедергольма, вероятно, с молодым рвением христианского прозелита, и он, осуждая Катона, удовлетворял своей потребности осудить весь языческий Рим.
 
При Синоде прослужил он с 1858 до 1862 года; посылался в разные командировки и, между прочим, в 1860 году ездил по поручению Синода на Восток вместе с г. Соломоном (теперь сенатором, а тогда тоже служившим в Синоде) для собрания точных сведений о халкинских и афинских богословских курсах и о состоянии православных церквей и монастырей на Востоке. Некоторые из заметок и впечатлений его, вынесенные из этой поездки в Турцию и Грецию, были напечатаны в духовном журнале "Душеполезное чтение".
 
Довольно любопытно просмотреть оставшуюся после отца Климента тетрадь, в которой он на скорую руку записывал свои путевые впечатления во время этой поездки. Особенно интересна та часть (очень значительная), которая осталась в рукописи. В ней-то ясно видишь, в какой мере православные чувства и православное миросозерцание были и тогда уже основой его внутренней жизни. Этот московский студент 50-х годов, сын ученого реформатского пастора, этот магистр древнеэллинской словесности, филолог и автор диссертации о Катоне Старшем, этот молодой петербургский бюрократ ничего почти не видит и не слышит на Востоке, кроме Православия, монашества, афонских старцев, кроме церковной истории и церковных древностей. На быт (особливо на быт мусульманский, с голь своеобразный и до сих пор всем иностранцам столь мало доступный и мало понятный) он не обращает почти никакого внимания и если замечает что-нибудь мимоходом, то не иначе как с отвращением; на древности в Афинах едва смотрит, хотя, конечно, понимать их может лучше многих по роду университетской подготовки своей и по врожденному вкусу. Споры православного новогреческого консерватора Икономоса с афинскими либералами занимали его гораздо больше всяких древностей. Святая Афонская Гора с ее современными чудесами подвижничества была для него гораздо интереснее всех красот невозродимого к действительной жизни Акрополя. Афонской Горе у него посвящено в тетради семьдесят и более страниц, Афинам — с чем-то двадцать...
 
В нашем посольстве в Константинополе он слышал разговоры, что Россия бессильна, ибо у нее нет денег, а "как не будет денег, другие державы станут только смеяться над нашими угрозами". Зедергольм записал в свою путевую книжку, что не безденежье, а безверие губит Россию, но не высказал дипломату своих возражений.
 
С кем бы ни говорил он — с доктором Зографом, с г. Каратеодори, с поэтом профессором Танталидисом и другими замечательными фанариотами, он везде один и тот же человек, все старающийся свести на мистически-православную точку зрения. При свидании со знаменитым старцем Патриархом Григорием VI в нем все дрожит.
 
"Когда Патриарх говорил, все во мне дрожало: так сильно на меня действовала мысль, что я вижу Патриарха Григория — и вид и самый голос его, в котором какая-то особенная глубина, сдержанность Доктор Зограф после говорил мне, что слова Патриарха тронули его до слез, а он человек, кажется, не очень чувствительный. Потом Патриарх сказал, что теперь, когда мы увидим вблизи положение дел, мы убедимся, что оно во многом не такое, каким представлялось нам издали. Касательно нашего поручения в Халки заметил, что нужна осторожность, чтобы присылка русских воспитанников не повредила заведению и здешним христианам вообще. В течение разговора С. упомянул о новом переводе Св. Писания на русский язык. Патриарх заметил, что в России, православной стране, охраняемой правительством, подобное предприятие возможно, а что здесь им бы воспользовалась пропаганда протестантская и что оно поэтому было бы опасно. Затем сделал еще несколько замечаний, смысл которых был, что для народа потребнее не перевод Св. Писания на народный язык, а частая проповедь Евангелия. Зашла речь о нынешней цивилизации. Патриарх сказал, что нет ничего гибельнее цивилизации, основанной не на Законе Божьем, что подобная цивилизация не цивилизация, не образование, а разрушение. Потом Патриарх сделал несколько общих замечаний о нашем времени. Прежде, сказал он, греки не имели такого соображения с другими народами, не было такой легкости в сближении с ними; они меньше знали иностранные языки, но в них больше держались христианские добродетели, страх Божий, вера нелицемерная, любовь; теперь греки стали образованнее и гораздо более удобств для сообращения с другими народами, но христианские добродетели в них ослабели: смесишася во языцех и навыкоша делом их. Далее патриарх указал, каким средством враг старается ослабить веру в человеке: прежде всего колеблет в нем уважение к пастырям церковным, и когда овца удалится от пастыря, тогда она легче становится добычею волка. Затем С. предложил несколько вопросов; при разрешении их Патриарх повторял, что в России, стране православной, возможно многое, что здесь было бы опасно. Спросили о причинах успеха римской пропаганды. Патриах отвечал, что причина заключается в том, что пропаганда разрешает нам все, а церковь многое запрещает. Затем Патриарх упомянул о широком пути, ведущем в погибель, и узком, ведущем в царство небесное. Я спросил, отчего в православном духовенстве замечается как будто менее усердия к обращению в Православие, чем в латинском. Патриарх отвечал, что латины только о том и думают, чтоб увеличить число своих, а мы из обращенных желаем делать истинных христиан. После того, сказав еще раз о том, как хорошо, что Россия посылает осведомляться о положении христиан на Востоке, Патриарх с любовью отпустил нас".
 
Что же такого особенного было в словах Патриарха Григория? Собственно в речах его не было ничего нового, красноречивого, глубокого или тонкого. Все самые общеизвестные и общедоступные вещи и в самом практически церковном консервативном духе... Но тут действовали сильно не столько смысл и содержание речей Патриарха, сколько сознание, "что это все говорит он, тот, кого я духовно и нравственно так высоко чту...". Эта ученическая вера в лицо старца и святителя, в силу высокой души, в святость высокой жизни... это чувство похоже не на умиление от красноречивой и умной проповеди, оно скорее похоже на радость при принятии в себя даров таинства.
 
Но вот отец Климент знакомится с богословом-греком, преосвященным Типаль-досом, ректором Халкинской академии и Митрополитом Ставропольским. Здесь Зедергольм говорит, и говорит с жаром, говорит духовнее, православнее митрополита-ректора; и ректор, который пробовал "поставить вопрос на более реальную почву", спешит согласиться с нашим немцем... Разговор шел о том: необходимо или нет пользоваться протестантскими и латинскими сочинениями по некоторым хорошо обработанным на Западе отраслям богословских наук. Зедергольм сожалел об этой необходимости. Преосвященный Типальдос говорил, что можно пользоваться от Запада лишь методом, а не духом и что людей, даже и молодых, но уже утвержденных в вере, стеснять в чтении даже и философском не надо. Зедергольм, не отвергая этой свободы, жаловался на "бедность руководств и на недостаток полноты в изложении полной православной системы, которые могли бы обнять все науки (он здесь разумел только одни богословские науки, конечно) и избавили бы нас от необходимости обращаться к западным писателям".
 
Типальдос одобрил его и прибавил, что решения этой задачи ожидают от России, где есть и средства, и люди.
 
"Что касается меня, — продолжал я (пишет в дневнике своем Зедергольм), — то я знаю, что всеобъемлющая полнота познания недоступна на сей земле и будет достигнута нами в другой жизни (Типальдос заметил, что это справедливо, но что это другой вопрос); /NB – здесь и далее это особая пометка. – В.Ч.-Г./ что бедность и немощь составляют непременный удел истинной Церкви и что именно в этой бедности и немощи совершается преизобильная сила Божия, что Православие живет среди всяческого неустройства и скудости именно для того, чтобы было видно, что оно держится не человеческими силами и порядками, а могуществом Божьим, и что я поэтому не соблазняюсь скудости нашей, как в других отношениях, так и в отношении к руководствам и изданиям (Типальдос несколько раз прерывал меня одобрениями). Оберегаясь подобными мыслями от соблазна, я, однако, чувствую в себе недостаточно сил, чтоб убедить тех, которые иначе думают, и прошу вас сказать, как следует отвечать тем, которые соблазняются скудостью Восточной Церкви в сравнении с западною и заключают от сего о преимуществах последней пред первою.
 
Типальдос посоветовал указать им на разговор Минуция Феликса "Октавий". Язычник там хвалится пред христианином театрами, цирками и т д. Христианин отвечает, что это предметы посторонние, когда дело идет о познании Бога истинного, и что этим человек не спасается
 
— И турки, — сказал Типальдос, — если хотят совратить христианина, указывают на униженное состояние христиан. А мы им хвалимся.
/NB/— Мы в скудельных сосудах содержим сокровище, — заметил поэт Танталидес. который при этом присутствовал. — а у них, турок, один сосуд золотой...
— В котором нет сокровища, — прервал я и пожалел; может быть, Танталидис хотел сказать: "исполненный мерзости". "Мы знаем только Бога, — продолжал я, — а из остального много не знаем, а они все знают, а Бога не знают".

 
Можно себе представить после всего этого, как подействовал на Зедергольма Афон. Его удивительная природная красота, его нагие, страшные скалы, его густые леса, его ручьи, на берегах которых растут такой исполинской ширины платаны... Обширные и древние обители, похожие больше на феодальные замки, чем на наши однообразные, обведенные зубчатою стеной, "все белые, все с зелеными куполами и крышами монастыри"... Я знал неверующих людей или полуверующих, которые в восторге от "поэзии" Афона, от его своеобразного устройства, от самих монахов, и греческих, и болгарских, и русских... Даже туркам Афон нравится.
 
При мне самом один турецкий жандарм, увидав Афон, воскликнул с чувством: "Аллах! Это вакуф! Я здесь готов работать даром!" Знаю также одного немаловажного чиновника петербургского, протестанта по записанному исповеданию (но, мне кажется, ни во что не верующего, кроме разных ученых, статистических, географических и тому подобных обществ)... Этот ученый бюрократ (вдобавок, несмотря на весь свой ум, Петербург за что-то обожающий) прожил довольно долго на Святой Горе, оставил там по себе очень приятную память и сам без ума от вида Афона, от его храмов и монахов и от всех святогорских красот и достоинств...
 
(Продолжение на следующих стр.)
 

 

Связные ссылки
· Ещё о Богословие
· Новости Admin




<< 1 2 3 4 5 6 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют.