Как гробили «фашистов»-катакомбников в «Великую Отечественную»
Послано: Admin 29 Апр, 2011 г. - 07:34
Русская защита
|
Рассказ катакомбницы Любови из села Куймань Лебедянского района Липецкой области:
В семье дедушки моего, Александра Касьяновича, было пять девок. И бабушка все молилась, чтоб Бог сына дал, ведь землю-то только на мальчиков давали. Она и стала молиться так, — если Бог сына даст, то она его Ему отдаст. Он и родился вскоре, вырос, потом женили его, дочь у них родилась. И стала вдруг жена его болеть и вскоре умерла. Тут бабушка и вспомнила, что обещала своего сына Богу. Рассказала сыну об этом, он и решил в монахи идти. Подвизался он на Афонских горах, присылал нам много книг и икон. Мама кончила три класса, работала сельской учительницей, но была богобоязненная. Потом маму замуж выдали, но отец гордый был. Жили мы бедно, в семье было девять человек, но все учились. А я неграмотная осталась, мы ходили-ходили в школу, а в конце года нас выгоняли, говорили: «Вы — фашисты». Так год и пропадал.
Бывшие ГУЛаговцы-катакомбники в Воркуте из Липецкой области. 1954 год:
1 ряд (сидят): Чесноков И.Ф., Чесноков Ф.Ф., Чесноков Ф.И., Чесноков И.Ф.
2 ряд (стоят): Чеснокова А.Г., Ряховская М.Т., Пригарина А., Еремин П., Чеснокова Е.Н., Чеснокова П.В.
Папаша сказал, что в колхоз не пойдет, пусть убивают. Он в войну умер от голода. Все у нас отобрали, хлеб и юбку какую отберут и соседке за рубль продадут. Мы испечем хлеб, соседи придут и кричат, что хлеб купят, а хлеб этот есть-то не могут — там зерна почти не было. Жизнь была очень трудная, тогда все говорили, что антихрист уже пришел, какие-то сны рассказывали. Но большинство народа оставалось в деревне, единицы уезжали в город, хотя там, может, и легче было. Тогда верующие собирались и много молились, беседы тоже были, но реже. Собирались ночью по разным домам, чаще у двоюродного брата Федора — у него большая изба была. Родителей его забрали, и мы к ним ходили молиться.
Брат мой Михаил, двадцати шести лет, молодой, красивый, проповедником был, его в тридцать седьмом году забрали. Книги прятали на кухне, была сделана там лазейка в маленький погребок, там и Василий прятался. Никто не отступался, все держались, все ждали царствия Божьего на земле… В деревне Порой, за двенадцать километров от Куймани, была у нас знакомая молитвенница, Надежда Павловна. Мужа у нее, Ивана Степановича, раньше забрали, хозяйство разорили, даже крышу дома снесли, а детей у нее четверо было. Мы с Мавриным Иваном для нее ходили за дровами, одежду из простыни сошьем, чтоб на снегу можно спрятаться — нам ведь не давали собирать дрова в лесу. По целине ползем, столбышки от подсолнуха рвем и собираем в вязанку — ведь если увидят, отберут и изобьют. Однажды с Иваном пошли за дровами, а тут председатель колхоза: «Зачем идете». И давай бить нас по головам "за пропаганду".
Во время войны я скрывалась, боялась, что сошлют, пряталась у тетки и у знакомых колхозников, в Липецк уезжала. В то время в Куймани-то было уже много верующих, колхозников мало осталось, выходили из колхоза многие, хоть и рискованно было. Петр Иванович, например, хотел выписаться из колхоза, подал заявление о выходе, так его тут же и забрали (не вернулся он, расстреляли его, по-видимому). Тогда, в начале войны, к нам пришло много людей, мужчины молодые просили принять их. Один пришел на порог, упал на колени и молит: «Возьмите, Христа ради, чтоб душа моя спаслась!» А тут уже в Ельце бомбили. Мы выйдем из избы, поглядим — а там гул, небо красное. Тогда в войну и пробралась к нам в общину предательница. И нас всех забрали, с собаками пришли, будто звери мы какие. Как же нас били! Потом в кузов забросили и увезли на пяти машинах. Человек 150 гнали по Лебедяни, люди ужасались: «Что такое?» Как пригнали, не нашли даже, как разместить нас. Потом почти всех отпустили, но Федора Ивановича и Михаила не отпустили. А про нас сказали: «Эти-то все наши, мы их всегда возьмем». И отпустили. Колхозники говорили, что нас сослать надо подальше. А что делали тогда еще! Погреб откроют, да и столкнут туда женщину, она там и погибала. И даже детей кидали...
Нас-то не отпустили, и когда забирали, я ничего с собой не успела взять. Но мне помогали в камере, мы ведь все вместе сидели: Агафья, тетка Евгения и другие. Агафью много допрашивали, обвиняли, что вроде она многих в веру привела. Водили нас на допрос с наганом, как вечер, так сразу на допрос ведут. Спать не давали, сидишь, качаешься всю ночь, а утром спать не разрешалось. Не давали спать, не давали хлеба, суп какой-то. Это ведь война была. Допросы были ровно сорок дней, как будто Богом определены. Трудно было. В камере только начнешь молиться, сразу же надзиратель врывается и давай бить. Потом кого-нибудь заберет — и в карцер. Сейчас как вспомню, так голова болит... Дали мне десять лет и отправили в Сибирь.
+ + +
Я отсидела пять лет в лагере в Комсомольске-на-Амуре, на пятисотой стройке, и пять лет — в Тайшете. Мы строили железную дорогу: мужчины делали просеку, вырубали деревья, а пни выкорчевывали женщины. В мороз, в сорок пять градусов, нас не выводили на работу, а в сорок градусов мы работали. В Комсомольске рядом с нашим лагерем был лагерь, где было около ста священников. Сидели они с тридцать седьмого года, уже измучены были сидением. Официально их уже освободили, а их все не отпускали. Раньше в лагере убивали священников, так отца Уара убили. Он врачом работал, а "блатной" попросил, чтоб он его освободил от работы. Уар-то тоже заключенный, не мог ему помочь, отказал. "Блатной" и ударил его. И убил...
Сидел там отец Иван, чуваш, и отец Илья. Отец Илья ходил на общие работы, на лесоповал, а отец Иван в прожарке работал и там молился. Отец Иван попросил меня сшить епитрахиль и поручи, я и сшила их из платка. Там ни книжек, ни писулек никаких не было, так что я все наизусть читала, я много знала. Однажды пришли они к нам, а я чтицей была, читала быстро. А один из священников слушал-слушал и вдруг как заплачет: «Я академию кончил, она неграмотная, а все знает наизусть. А я ведь только по книгам читал». Отец Иван сказал мне тогда, что неправильно так быстро читать: «Это как утка по воде проплыла, а следа не оставила. Надо читать медленнее».
В праздники мы не работали, и нас в карцер на вахте сажали. На праздник Святых Петра и Павла я не пошла на работу, и меня за это посадили на трое суток в подвал. Я была в одной кофточке и юбочке, а в подвале только параша, на которой можно посидеть. И то присядешь — смотрят в волчок и кричат: «Нельзя, вставай». Ночью холодно, дрожишь и только молишь всех святых о помощи… Как-то приехала комиссия, спрашивают: «Как работают "монашки"?» Начальники отвечают: «Они хорошо работают в будни, лучше их работников нет. Только в праздники не работают». Нас спросили: «Почему в праздники не работаете?» Отвечаем: «Грех в праздники работать». Тут они приказали, чтоб нам разрешили в праздники не работать. Мы себя почувствовали вольными, в праздник уже не работали. Хлеб собирали, суп какой варили, читали, что знали, молились. Нас уже не трогали потом, даже предупредили: «Если "блатные" будут обижать — говорите». А-то ведь праздник какой, а мы дрожим — опять в карцер...
Самый строгий лагерь был в Тайшете. Сидели там в основном уголовники с большими строками, но нас никто из них не тронул. Я была моложе всех, но меня не тронули. Мы расщепляли там слюду, нормы были большие, не выполнишь — пайку уменьшали. В бараке мы на лучшее место не претендовали и не боролись, спали, где свободно было, — где на нарах, где под нарами. За это нас никогда не обижали, а, может, Бог нас защищал.
Там мы много молились, читали, а "зечки" нас слушали и плакали. Но были там "наседки", доносчицы, они сообщали про беседы, и нас вызывали на допросы. Но я никогда ничего не говорила. Там прокурор один был, он говорил: «Я люблю доносы, но доносчиков терпеть не могу, убил бы их». К нему придет доносчик, а он в карцер его, он их больше даже наказывал. А мне говорил всегда: «Ты как живешь, так и живи».
Была в лагере одна бабка — как пророк. Она мне однажды рассказала свой сон — будто бы видела огромного петуха, его огнем палили, а морда у него лицо Сталина. Рассказала мне этот сон и предупредила: «Смотри, никому не говори, а то нас расстреляют». Прошло немного временя, а она опять рассказала, что приснилось ей будто Сталина парализовало. Сидим мы, слюду расщепляем, и вдруг входит охранник и кричит: «Встать! Минута молчания». Молчали мы, но сразу же поняли, что Сталин умер.
Со смертью Сталина стало легче, сначала разрешили переписку, а потом махнули на нас рукой. И мы свободно молились. Монашки нас предупреждали, когда Пасха; мы одевали все новое, платочек чистый повязывали, акафисты читали. Хвалиться не буду, но память у меня хорошая была, я три акафиста наизусть знала. Меня даже хохлушки "покупали": им посылку пришлют, а они просят меня почитать, обещая: «За это я тебе что-то дам». Когда меня освобождали, провожала меня старая монашка, и она подарила мне этот платочек. Правда, истерся он уже…
(Источник: «Новомученники и исповедники Российские пред лицом богоборческой власти». Из истории гонений Истинно-Православной (Катакомбной) Церкви -- http://www.histor-ipt-kt.org/vosp.html)
|
|
| |
|
