МЕЧ и ТРОСТЬ
21 Апр, 2018 г. - 08:16HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· Современная ИПЦ
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Развал РосПЦ(Д)
· Апостасия
· МП в картинках
· Распад РПЦЗ(МП)
· Развал РПЦЗ(В-В)
· Развал РПЦЗ(В-А)
· Развал РИПЦ
· Развал РПАЦ
· Распад РПЦЗ(А)
· Распад ИПЦ Греции
· Царский путь
· Белое Дело
· Дело о Белом Деле
· Врангелиана
· Казачество
· Дни нашей жизни
· Репрессирование МИТ
· Русская защита
· Литстраница
· МИТ-альбом
· Мемуарное

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
В.Черкасов-Георгиевский "СРЕДЬ ШУМА ГОРОДСКОГО": Московский "суворовец" О.Н.Михайлов. Из книги "Путешествия. Рассказы о писателях России"
Послано: Admin 21 Дек, 2010 г. - 17:35
Литстраница 
ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ РАССКАЗОВ КНИГИ



Здесь Олег Николаевич Михайлов помоложе, а ныне этому плоть от плоти москвичу Первопрестольной Белокаменной столицы 77 лет

Скоро рассвет в Москве. Я сижу за письменным столом у окна своей комнаты и смотрю на другое окно по Оружейному переулку в крыле нашего дома, застилаю­щем от меня Садовое кольцо близ площади Маяковского, бывшей Триумфальной. Долгие месяцы еженощно зажигается это окно. Там, в подсвете лампы я всегда различаю склонившуюся де­вичью голову. Черты лица трудно различимы, но, судя по мановениям рук, движениям узких плечей,  незнакомка, наверное, грациозна и задумчива.

Кто она? Зачем ночи напролет не спит?..

Это окно и все другие, горящие сейчас, томят меня потому что я размышляю об авторе рассказа под назва­нием «Бессонное окно».

«...И только оно,  таинственное,  бессонное окно,  как фонарь в далекой лодке, мутным пятном сопровождает меня. Оно горит всю ночь — все мои бессонные ночи. И я привык к нему, ищу его, а найдя, испытываю радостное облегчение. Кто этот фонарщик, поднявший с немым приветом свой близкий и    далекий    светильник?..    Бог весть! Но я благодарен этому окну, потому что оно все­ляет в меня не злобу и раздражение — от ломоты в вис­ках, шума в голове, от неспанья, а острые, рвущие душу чувства, которых я не знаю днем...»

На двух страницах книжного формата автор легкими касаниями рассказал об одиноком суде над собой в жа­лости к близким и далеким людям: о родных, здравст­вующих и ушедших в «Ваганьковский город мертвых»; о друзьях, «доверяющих мне, преданных мною и меня предающих»; о врагах, вялых и резких; о природе женских чувств... Странички убористо вобрали вздох его души.

Немудрено, что рассказ выношен, удался. Сочини­тель шел к нему почти полвека своей жизни. Это Олег Николаевич Михайлов, широко известный как теоретик, критик, историк литературы и публицист. Рассказ же сложился после того, как Олег Михайлов выступил про­заиком, опубликовавшим свой роман «Час разлуки».

Каким же был путь писателя от критики к беллет­ристике?

В начале своего литературного пути кандидат фило­логических наук О. Н. Михайлов издает две книги об И. А. Бунине, комментирует сочинения этого писателя, пишет инсценировку «Грамматика любви» по его рас­сказам, и пьеса успешно идет многие годы в театре. Те­ма «строгого таланта» Бунина могла бы пожизненно ув­лечь литературоведа. Но вот его заинтересовал XVIII век. И Михайлов создал «Суворова», выдержавшего уже семь изданий. Позже выходит в «ЖЗЛ» и художественная биография «Державин». И взгляд на екатерининскую эпоху мог бы стать судьбой литератора. Но его уже интересует XIX век. Михайлов издает повесть «Генерал «Вперед» о русском герое Шип­ки И. В. Гурко; публикуется его книга «Куприн»; на­конец, мы знакомимся с «Генералом Ермоловым». Мы знаем также О. Михайлова по его работам об отечест­венной словесности начала века, объединенным в книге «Страницы русского реализма»: Л. Толстой, А. Чехов, И. Шмелев, А. Аверченко, Н. Бучинская-Тэффи, Л. Анд­реев, А. Толстой, М. Горький... Критик Михайлов — это и многие десятки статей о советской литературе, его книги «Герой жизни — герой литературы», «Верность. Родина и литература», «Юрий Бондарев», «Страницы советской прозы».

Все так. И, на первый взгляд, не удивительно, что талантливый литератор в зрелости становится прозаи­ком. Но жизнь показывает: такой переход не типичен и полноценно удается крайне редко. В этом отношении наиболее характерен случай с Ф. Абрамовым. Отчего ма­ло имен для примера? Главная причина тут, по-моему, в разном строе восприятия, взгляда на искусство, так сказать, конструкции ума критиков, литературоведов — и   беллетристов, писателей. У    первых он, в    основном, аналитического склада, у вторых — художественно-об­разного. Пробить стеклянную стену, перейти грань, отделяющую критический угол зрения от образного, — слож­ное усилие. Оно качественно грандиозно — преодоление книжности, движение к полнокровному изображению жиз­ни, живописному откровению в творчестве.

Я ищу ответа на эти вопросы в творческой, жизнен­ной биографии писателя. Я    отправляюсь в    мысленное путешествие к Олегу Михайлову, который живет в Лав­рушинском переулке Замоскворечья. Я пройду маршрутами, связанными с его жизнью и судьбами его героев. Вспомню свои долгие с ним беседы...

Вот  Васильевская  улица.    Вот    Тишинский    рынок. «Там крашенные зеленой краской ряды ломятся от парного мяса, битой и живой птицы, крупной и чистой картошки, яблок, меда, солений. Там черные    радиорупоры исходят женским криком... Там шум, гам, перебранка...»  Теперь на площади больше грохочут подмосковные    автобусы, как от причала, густо уходящие со станции в цоколе девятиэтажного дома с полукруглым фасадом.

В нем на последнем этаже бывшее михайловское окно легко отыскать: балкон без перил.      Не довелось пареньку увидеть, как с башенки били по немецким бомбовозам над столицей пулеметы. Дымящиеся гильзы падали на ржавую крышу, когда он с ма­мой, сестрой и бабушкой, профессором консерватории, в эшелоне эвакуированных прибыл в зауральское Долматово, где был «старый, видевший пугачевцев монастырь над Исетью», были «котлеты из конины, лепешки из картофельной шелухи».

Зато его отец, получивший «Георгия»  еще в первую» мировую войну за штыковую атаку, в эти дни привычно шел в бой на другом краю    родной земли.    Шел на   чужие траншеи, как когда-то и дед мальчика — тоже офицер — шагал,  по обыкновению,   «все  время впереди  своих це­пей».

Поэтому в сорок третьем, когда десятилетний паренек надел   «серую  парусиновую  гимнастерку»   Суворовского училища в выжженном Курске, над которым иногда еще кружилась вражеская   «рама», — это  «было полное    исполнение желаний» юного Михайлова.

Потом, пятнадцатилетним, он вернулся на послевоенную Тишинку, сменив черную однобортную    шинель на форму Первой московской    спецшколы    Военно-Воздушных Сил. Михайлов отважно примеривался к учебе, к будущему делу в учебных полетах на По-2, украдкой но­ся новую «шинель по-офицерски, с отвернутыми лацка­нами»... Да мало одного задора на взлете к мечте, коль давно уже было неудобно стрелять с левого плеча — ос­лабело зрение правого глаза. А потом у доски и обозна­чения на географической карте плавали, будто в тума­не. Так отозвалась эвакуация, потом девятичасовые за­нятия в огромном классе училища с двумя тусклыми лампами под потолком...

Дальше мой путь по улице Красина — Живодерке, по-старомосковски. «Живодерка» — так на телешовских писательских средах дразнили «ввиду его худобы» И. А. Бунина — одно из первых литературных пристра­стий Олега Михайлова. Это чувство родилось на фоне исследования творчества Л. Н. Толстого и А. П. Чехо­ва.

Много сказано в печати Михайловым об этих трех литературных величинах. А я на разгорающейся светом Живодерке — сегодня почти сплошь из новых зданий, с бензоколонкой, — больше вспоминаю наши последние бе­седы с Олегом Николаевичем. У литераторов, как и у всех смертных, не количество книжных сведений — про­житые годы в итоге их оценок.

— Важно учесть, теперь я думаю, — говорил Михай­лов, — что у Льва Толстого было природное чувство гре­ха, высочайшей ответственности за свою жизнь в этом мире. Отсюда народность его книг. Бунину не хватало таких ощущений, он слишком эстетичен. Будто бы встал Лев Николаевич на колени перед небом, а Бунин — про­гуливается в элегантной шляпе. Поэтому в бунинской прозе превалирование стиля над словом. Мастер перво­классной пробы — да! И все же слишком литературно завершенно письмо Ивана Алексеевича, недостаточ­но простодушно. Не хватало живой воды, оттого и вызолачивание действительности. Вот моется мужик в   пруду,   а   «обмылок»   при   том — «мраморно-синеватый»...

Работа над бунинианой была многолетняя. Пророчес­ким ободрением было, когда двадцатисемилетнего Ми­хайлова, прочитав его работу о Бунине в рукописи, при­гласил А. Т. Твардовский для написания послесловия к Собранию сочинений этого крупнейшего художника.

Но куда как родственнее в сравнении с Буниным нынешнему Олегу    Михайлову  натура    Куприна.    Может быть, это от биографии.

—  Мой приход к Куприну, — говорил Олег Николаевич, — конечно же, во многом связан с памятью о моем суворовстве... Если б вы знали, как тяжело возвращаться снова в казарму после побывки дома...                            

...Михайлов и его книга о Суворове. Он шагал к ней суворовцем в усталом, но твердевшем строю от напряженного возгласа ротного запевалы:

Учил Суворов в лихих боях
Держать во славе российский флаг...

Он держал ее за душой и за конспектами в аудито­риях и исписывая пачки бумаги поденными статьями Он не забывал эту свою книгу и в мучительной думе об уходящей любимой женщине. Он много раз брался за начало рукописи, обкладывался документами и, спасаясь от житейской суеты, дробления души, уезжал с чемода­нами книг к морю, чтобы снова скрываться в глубину сердца и снова зачеркивать написанное.

Кроме наития, требовался скрупулезный поиск вроде бы незначительных, но драгоценных фактов.    В чем их прелесть? Почему такие детальки каркасно пружинят в строящемся книжном  сооружении?  Отчего  второстепенное становилось главным и воодушевило на    полнозвучие? Потому что это были капли животворного сока, как в русской сказке скрепляющие    хрестоматийно    расчле­ненные части туловища богатырской биографии.

—  Вот как выходит, — говорил Михайлов. — Литература — это как бы тень жизни. А критика, литературоведение, очевидно,— тень тени, третичный элемент. И биограф выглядит существом наиболее далеким от творчества. Ведь творчество — то, что не было до тебя, принципиально не было. И все это для конкретно пишущего на исторические темы так и будет, если не найти каких-то точек зажигания. Тогда летят искры, взламывается одиозный сюжет...

-- Суворовский образ глубоко по-человечески поразил меня, -- продолжает он, -- восхитило его лицо на олеографиях. Но странно — по сей день душа его так и осталась для меня тайной. Книга давно живет своей жизнью, а мне все кажется, что расстался со знакомым незнакомцем — будто бы, как реставратору на замалеванной иконе, мне удалось снять лишь несколько поздних наслоений,    а подлинный    лик так и не открылся... Не зря знаменитый «надзорщик» и биограф полководца Фукс утверждал, что Суворов ос­танется загадкой для потомков. Головокружительная глубина. Ведь не случайно и то, что народная память вознесла его выше Кутузова, спасшего от Наполеона Россию...

Михайлов написал хорошую книгу, потому что в сердце был образ гениального Рымникского-Италийского, не провозглашенного святым, как Невский, Донской, лишь в силу того, что вел он завоевательные битвы Оте­чества, распорядившегося его солдатской судьбой.

Небросок и суров лик генералиссимуса. Но как бы в противовес ему, живописен образ А. Н. Толстого. К ве­ковой недосягаемости личности Суворова нашему чувст­ву трудно примериться. Алексей же Толстой — почти наш современник. И поэтому и по многому другому творчество А. Толстого, его образ близки О. Михайлову как прозаику, как человеку. Это связано с толстовской любовью к великим типам русской истории, актерской привязанностью к крупным характерам, к мощи, к судь­бам деятелей России.

—  Алексей Толстой... — Михайлов, говоря, тогда откинул голову, большими шагами ступал по комнате. — Думаю о нем часто, заветно. Игровой талант.

А я слушал, вспоминал Михайловские строки из статьи, посвященной столетию А. Н. Толстого: «Живой, веселый писатель! Это, согласимся, что-то уже само по себе не совсем обыкновенное для долгой поры, за кото­рую иной писатель «вообще», как тип, сделался чуть ли не синонимом чинности, благоразумия, скуки, а то и чи­новной помпезности, когда он готов забронзоветь заживо в своем величии. Не читатель убедил его своей лю­бовью в необыкновенных талантах, нет, а отсутствие внутренней самокритичности и слабая восприимчивость к чужой боли (при постоянных декларациях взять ее на себя всю). Наконец, убедили восхваления штатных ре­цензентов и авторов скоропалительных монографий. Та­кой «маэстро», уверовав в высокое предназначение, уже и не говорит, а только изрекает; он страшится проявить на людях любую, даже милую слабость и, наверное, по­лагает всерьез, что вылеплен не из обычного человечьего теста. А Алексей Николаевич Толстой... «любил и рас­сказывал про еду...».

—  Любим говорить и    настаивать    на    обязательном психологизме писателя. — Олег Николаевич сел, нога на ногу, за свою огромную, изукрашенную резьбой контор­ку. — Но проза все-таки держится на слове, и Алексей Толстой лишний раз это доказал. И в то же время нет прозы без стиля. Вот Бунин стоял на такой грани, вы­черкивал во имя ритма прекрасные фразы. Не хватало ему пошлого сока жизни. И по-моему, он завидовал Алексею Николаевичу, способному поистине оплодотво­рить, осеменить ткань своего произведения... Воочию в книгах Толстого — слово из средства общения переходит в средство преображения искусства. Отсюда яркость — от чудесного смещения, когда слова обретают вторую жизнь. Да, каждый пишущий имеет что сказать, но выазиться можно, лишь когда человек ощущает связь между простым событием и магией художественного во­площения. Легче всего казаться содержательным, про­фессионально распределив героев по сюжету. Но попробуйте-ка по-толстовски создать такую температурную об­становку, чтобы читатель не заметил композиционных швов.

...Итак, пролегает дальше мой старомосковский путь. Серый массив Балчуга, увенчанный золотом церков­ных куполов, «Бал-чех» — «грязь» — на родном языке назвали бывшее на этом месте болото жившие рядом «ордынцы» — татары и русские дворцовые слуги, возив­шие в Орду грамоты от Великого князя. А позже была тут разудалая местность, описанная Михайловым в его книге "Державин"...

«Средь Москвы, во тьму погруженной, бессонно го­рят окна питейного дома на Балчуге, о коем в те поры шла в народе громкая молва. Сюда наезжали из Питербурха знаменитые Орловы весельчаки, красавцы, бога­тыри, как на подбор, бывшие в большой силе при дворе и вызывавшие к себе всеобщую любовь своей добротой, удалью и мягкосердечием. Здесь Григорий Орлов с братьями — Иваном, Алексеем, Федором и Владими­ром — любил слушать простые русские песни, до кото­рых был превеликий охотник, или вызывал доброхотов из народа подраться с ним на кулачках».

Но здесь довелось будущему поэту и выручить из бе­ды, обретя друга на всю жизнь, Петра Гасвицкого. Здесь, как поведал Михайлов, впервые услыхал будущий офицер по особым поручениям об атамане Черняе -- впоследствии Емельяне Пугачеве, за которым Державин будет   лично   верноподданнически   охотиться и едва-едва-сам не очутится в его руках.

— Желание разгадать эту державинскую двойственность было толчком к написанию о нем книги, — расска­зывал Олег Николаевич. — Еще работая над «Суворо­вым», читая переписку полководца с Державиным, я не­вольно призадумался. С пожелтевших страниц, со старинного портрета Гаврилы Романовича на меня вдруг глянул и мыслитель, и веселый плут, и литератор, и энергичный офицер. Какой интересный контраст! Как всегда, меня обуревало желание стереть пыль с портре­та, чтобы блеснул лик. Заинтриговала перекличка его образа с суворовским. Державин был прекрасным писате­лем и исполнительным офицером, Суворов — превос­ходным воином и любителем-стихотворцем. В книге «Державин» — независимо от жанра — мне захотелось и, кажется, удалось расковаться по мере возможности. «Державин», по-моему, более самостоятельная вещь, чем «Суворов». — Михайлов задумался. — И все же теперь, когда за плечами роман и ряд рассказов, я сравниваю свои подходы к творчеству и вот что чувствую. Настоя­щий писатель пишет о себе даже тогда, когда сочиняет о других. Критик же пишет о других, даже когда выскаывается о себе. Другим судить, насколько в прозе уда­лось мне преодолеть это злосчастье... Очень трудно было идти к писательству — зачитанность закрывала путь. Поэзия же, как известно, должна быть глуповата. Шоры культуры мешали, были на глазах, как очки с разно­цветными стеклами. Снять их нелегко, а ведь надо еще, освобожденно работая над прозой, суметь взглянуть на мир по-своему...

(Окончание на следующей стр.)

 

Связные ссылки
· Ещё о Литстраница
· Новости Admin




<< 1 2 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют.